Слезы мгновенно застилают глаза, обжигают щеки. Смахиваю их тыльной стороной ладони и тут же вскакиваю. Надо действовать. Нужно звать помощь.
Бегу за телефоном в прихожую. Алиса уже понимает, что что-то происходит. Я прошу ее не заходить в спальню и ванную, отправляю с Ландышом обратно в детскую.
Пальцы так трясутся, что едва попадаю по кнопкам. Наконец вызываю экстренный номер. Заплетающимся языком объясняю адрес, стараясь вспомнить хоть какие-то португальские слова, одновременно переходя на английский. Вдруг быстрее поймут. Но оператор, кажется, не улавливает сути. Тогда я звоню Диего. Он обещает приехать и говорит, что сам наберет в скорую.
Я роняю телефон и возвращаюсь к Владу. Судороги стихли. Он лежит без движения, глаза прикрыты.
Хватаюсь за его запястье, под пальцами прощупывается слабый пульс. Грудная клетка то замирает, то судорожно вздрагивает, выхватывая неглубокий вдох. Осторожно поворачиваю его на бок, как когда-то видела в ролике, поправляю полотенце под головой. Глажу его по щеке, по плечу, шепчу, вслушиваясь в гул в ушах и почти не слыша собственного голоса:
– Милый… родной… держись, пожалуйста… Скоро придет помощь…
Слова сбиваются, горло сжимается от подступающих рыданий. Ненавижу себя в это мгновение за страх, за слабость.
В дверях спальни раздается испуганный голос:
– Мама?..
Оборачиваюсь. Алиса стоит в тени коридора, крепко прижимая к груди свою ракушку для Влада. Личико белое, глаза огромные, полные ужаса.
– Доченька, не заходи! – пытаюсь сказать твердо, хотя голос предательски дрожит. – Поиграй с котенком в детской, ладно?
– Что с ним? – спрашивает она, не двигаясь с места.
– Ему стало плохо… – говорю как можно спокойнее. – Но все будет хорошо, врачи едут. Иди, лапочка.
Попрошу Леонору приглядеть за ней. Мы привезли няню на остров, она живет в домике через дорогу – все стараниями Влада. А сейчас ему самому нужна помощь. И срочно.
Я снова беру в руки телефон, звоню ассистенту врача. Он хотя бы понимает по-русски.
Мне отвечают сразу, женщина слушает спокойно, задает вопросы, дает четкие указания. А вот на мой главный вопрос, что будет дальше, ответа не дает. Кроме одного: нужно как можно скорее возвращаться в Лиссабон. В клинику.
Я опускаю руку с телефоном, смотрю на Влада и моя душа разрывается от ужаса, а надежда, которая медленно, день за днем, прорастала внутри… сейчас она будто вырвана с корнем. И безжалостно раздавлена.
57 глава
Прихожу в себя медленно. Будто всплываю со дна океана. Сначала мутный свет, потом звуки и, наконец, ясная поверхность, которая сопровождается вспышкой резкой пульсирующей боли, отдающей в затылок.
Я лежу на спине, уставившись в белый потолок. Вокруг стерильная чистота, современная обстановка, никакого крика петухов за окном. Боковым зрением вижу капельницу: по тонкой трубке течет прозрачная жидкость. К предплечью приклеен датчик, от пальца идет провод к монитору. Он негромко пищит. Все понятно без слов: после очередного приступа меня привезли в больницу.
Заебись.
Поворачиваю голову и морщусь от новой вспышки боли. Шея затекла и неприятно реагирует на движение. Сначала думаю, что один в палате, но взгляд цепляется за знакомый профиль. Таня спит, устроившись на кресле рядом с кроватью. Скрючилась в три погибели, плед слетел на пол. Наверняка полночи просидела, карауля.
Еще пару секунд смотрю на нее, ловлю себя на том, что невольно улыбаюсь. И тут же гашу улыбку. Чему радоваться? Картина-то так себе: слабый мужик с проводами и приступами, девушка, уснувшая в тревоге. Мрачная аллюзия.
Осторожно шевелюсь, чувствуя ломоту во всем теле. Будто меня избили. В пояснице стреляет при попытке подвинуться. И в голове звенящая пустота. Ноль концентрации. Я даже не могу вспомнить вот так сразу, какое из дел вел последним. Свое имя и подавно вряд ли выговорю.
Разозлившись, дергаю рукой, отчего датчики тут же срабатывают, писк становится громче и будит Таню. Она вздрагивает, сразу хватает меня за руку. Глаза распахиваются, в них паника, потом облегчение.
– Влад… Наконец-то! Ты как? – отводит прядь волос с лица, пытается улыбнуться.
Я сглатываю, язык саднит, видимо, прикусил. Еще и в горле пересохло. Откашливаюсь.
– Жив, – отвечаю хрипло, пытаясь придать голосу бодрость. – Все в порядке.
Совершеннейшая ложь. Но автоматическая, привычная. На каждое ее «как ты?» у меня теперь заготовлен дежурный ответ. Чтобы не волновались лишний раз.
Таня поджимает губы. Понимает ведь, что ни хрена не в порядке. Но кивает, гладит мою кисть.
– Может, врача позвать? Ты пить хочешь?
– Пить – очень, – признаюсь. – Но врача не надо, я пока нормально. Правда, – еле вспоминаю слова.
Меня самого удивляет, насколько спокойно звучит мой голос. Будто говорю о чем-то обыденном. Хотя внутри все сжимается: от боли, от досады… от страха, наверное. Потому что все надежды и иллюзии пошли крахом. Лечение-то, похоже, не помогло…
Пытаюсь сесть, но тело не слушается до конца. Слабость дикая, будто меня выжали как лимон. Подношу дрожащей рукой пластиковый стакан с водой к губам, медленно глотаю, затем бросаю взгляд в окно.
– Который час? – произношу почти по слогам.
Или лучше сразу спросить какой день недели?
– Почти семь утра, – отвечает Таня. – Ты… провел в отклике двое суток. У тебя был… – она запинается, словно боится произнести слово.
– Приступ, – подсказываю сухо.
Двое суток, – повторяю про себя и заодно воспроизвожу хронологию произошедшего.
Очередной приступ. И все пошло по известному сценарию. Мерцание в глазах, странный металлический привкус во рту, а дальше провал и обрывочные впечатления, боль по нарастающей. С нейростимулятором ведь должно было бы быть иначе. Значит, что-то пошло не так?
– Алиса где? – спрашиваю, отхлебнув еще воды.
– С Ленорой. Ты… Ты уже в Лиссабоне. Диего помог все организовать. Точнее, из клиники, но он всем занимался. Я лишь паники, наверное, больше наводила…
Смотрю на ее бледное лицо, и волна нежности одновременно с чувством вины накрывает меня. За то, что разочаровываю и мучаю. Ну кто нормальный будет добровольно ночи напролет сидеть рядом с эпилептиком, считая каждый мой вдох?
– Мне жаль, – непроизвольно вырывается у меня.
Таня моргает:
– Что?
– Что тебе приходится через это проходить.
Она прикусывает губу, в глазах блестят слезы.
– Не говори глупости. Я же с тобой потому что люблю тебя. И никуда не уйду, слышишь? – последние слова она произносит почти сердито, словно я предложил ей уйти. Хотя и так знаю, что она не уйдет.
Такая не уйдет. И будет любить до конца. Жаль только, что ее любовь не спасет от того, что происходит. Ни меня, ни ее. Иногда чувства бессильны, как и медицина.
– Влад… – нежно, но настойчиво Таня дотрагивается до моей щеки, заставляя посмотреть на нее. – Врач говорил, что тебя стабилизировали. Стимуляция шла корректно. Но, вероятно, порог срабатывания слишком низкий. Они пересчитают параметры. Паниковать пока не о чем. Ничего ужасного не произошло. Я хоть и заплаканная, но все равно верю, что все получится, слышишь?
«Пока». Хорошее слово. То есть до следующего раза. До следующего приступа. А так да, ничего ужасного не произошло. Не первое мое посещение больницы. И, вероятно, не последнее.
Я киваю ей, не находя, что ответить. Таня продолжает, словно спешит вселить надежду:
– Ещё сказали, скорректируют дозировку лекарств. Это поможет.
Голос ее дрожит от напряженного оптимизма. И, наверное, это самое худшее. Придумывать в этой ситуации какие-то несуществующие сценарии. И я, сука, тоже ведь придумываю…
– Посмотрим, – говорю уклончиво, хотя хочется правду-матку.
Таня хочет что-то добавить, но в этот момент открывается дверь, и появляется медсестра – невысокая смуглая девушка в белом халате. Заметив, что я пришёл в себя, будто воодушевляется, подходит к кровати, смотрит на монитор и нажимает кнопку вызова врача.
– Доброе утро. Как мы чувствуем себя? – произносит на английском с заметным акцентом.
«Я в порядке, спасибо», – едва не огрызаюсь по-русски, но сдерживаюсь.
– Бывало и лучше, – отвечаю.
Она опять смотрит на монитор, удовлетворенно кивает:
– Судя по параметрам, сейчас все нормально. После серии приступов мы ввели вам диазепам, поэтому, вероятно, чувствуете слабость.
– Угу, есть такое, – бурчу я.
Она еще что-то говорит про анализы, про то, что меня подержат под наблюдением неделю-другую, и сейчас подойдет врач и все расскажет. Я почти не слушаю. Потому что каждый раз одно и то же. Знаю все наизусть. И торчать тут несколько дней – скука смертная.
Медсестра уходит, и вместо нее появляется врач. Рассказывает, что дальше ждет по лечению. Прогнозов таких оптимистичных, как вначале, уже не дает. По крайней мере, именно это я и слышу. Но Таня, кажется, принимает его слова наоборот с воодушевлением и надеждой. Или не до конца понимает, что еще два-три подобных эпизода – и нейростимулятор можно высовывать.
Врач уходит. Я прошу Таню открыть окно и смотрю в него, стараясь не нагружать мозги активностью. Но это как защитная реакция… Перебираю в голове фамилии, цифры. Мне пиздец как страшно лишиться вот этой разумной своей части. Пиздец как.
– О чем думаешь? – тихо спрашивает.
Медлю с ответом. Что ей сказать?
– Думаю, что вы с Алисой, должно быть, здорово перепугались, – ухожу от прямого ответа. – Прости, заставил понервничать.
– Все наладится, – снова берет меня за руку.
Я прикрываю глаза на пару секунд. Все наладится, конечно. Если эпилепсия не возьмет свое.
И сказать ей об этом тяжело. Хотя я знал, что все будет на грани в этих отношениях, когда дал добро. Но по-другому, наверное, и не смог бы в тот момент, а сейчас поздно включать обратку. Эгоизм это или голый расчет был, не знаю. Скорее слабость. Потому что впервые не смог тогда сказать «нет». И в первую очередь – себе.