Хоть лопни, но Е = mc2
Глава 1
— Адвоката мне! Адвоката! Требую обеспечить защиту моих гражданских прав! — орал Билл, колотя по решетке своей камеры покореженной миской, в которой ему доставляли ужин, состоявший из хлеба и воды. Однако на его вопли никто не явился, и охрипший, отчаявшийся и обессиленный Билл в конце концов бросился на неудобную пластиковую койку и уставился в металлический потолок. Погрузившись в отчаянье, он пристально вглядывался в здоровенный крюк, ввинченный в потолок, но лишь спустя некоторое время понял, на что смотрит. Крюк? А зачем он тут? Даже пребывая в полной прострации, Билл не мог не удивиться точно так же, как удивился вчера, когда ему вдобавок к тюремному дырявому комбинезону выдали крепкий пластиковый ремень, снабженный огромной пряжкой. Кто же подпоясывает ремнем комбинезон, сшитый из одного цельного куска ткани? У Билла отобрали решительно все, выдав лишь бумажные тапочки, засаленный комбинезон и отличный ремень. Зачем? И зачем этот крепкий большой крюк, нарушающий белизну и гладкость потолка?
— Спасен! — вскричал Билл и, вскочив на краешек койки, расстегнул ремень. На одном конце ремня тут же обнаружилось отверстие, точь-в-точь подходящее для крюка. А с помощью пряжки из другого конца ремня получалась аккуратная скользящая петля, готовая в любой момент любовно сжать Биллову шею. Стоило только сунуть в петлю голову, установить пряжку где-то под ухом и отпихнуть койку, чтобы повиснуть, на фут не доставая до земли пальцами ног. Шикарно задумано!
— Шикарно! — вопил Билл, в полном восторге совершая круг почета под висящей петлей и имитируя барабанную дробь ударами ладони по широко разинутому рту. — Стало быть, я еще не зарезан, не поджарен и не подан к столу! Они, значит, желают, чтобы я сам покончил с собой и тем самым облегчил им жизнь.
Теперь Билл улегся на койку со счастливой улыбкой на губах и немедленно погрузился в поиски выхода из сложившейся ситуации. Должен же существовать хотя бы один шанс, чтобы выйти из этой переделки живым, иначе на кой дьявол им брать на себя такие труды по обеспечению ему возможности самоубийства? А может быть, они разыгрывают какую-нибудь другую, более тонкую игру? Подают ему надежду, которой на самом-то деле и в природе не существует? Ну, это — дудки! У них есть множество качеств: мелочность, самовлюбленность, злоба, мстительность., высокомерие, жажда власти — этот список можно продол жать до бесконечности, но одно достоверно: тонкость в перечне будет отсутствовать. Они? В первый раз в жизни Билл задумался над вопросом — а кто это они? Все валили на них ответственность за свои беды, каждый знал, что от них исходят все неприятности. По собственному опыту он даже знал, каковы они есть. Но кто же такие эти они?
Чьи-то шаги замерли у дверей камеры, и, подняв глаза, он увидел Смертвича Дрэнга, буравившего Билла пылающим взглядом.
— Кто они такие? — спросил Билл.
— Они — это каждый, кто жаждет быть одним из них, — философически изрек Смертвич, цыкая зубом. — Они — это одновременно и тип мышления, и социальный институт.
— Нечего мне заливать какую-то мистическую хреновину! На прямой вопрос требуется такой же прямой ответ.
— А я тебе прямо и отвечаю. Они умирают и заменяются такими же, но институт ихности живет вечно.
— Ладно, жалею, что спросил, — сказал Билл, подвинувшись на койке так, чтобы можно было пошептаться сквозь решетку. — Мне нужен адвокат. Смертвич, старый добрый дружище, ты можешь найти мне хорошего адвоката?
— А они сами тебе назначат адвоката.
Билл издал громкий неприличный звук.
— Ага, и нам с тобой хорошо известно, что из этого получится. Мне нужен адвокат, который меня вытащит. Деньги для оплаты у меня есть.
— Вот с этого и надо было начинать. — Смертвич надел свои очки в золотой оправе и стал медленно листать маленькую записную книжку. — Я возьму десятипроцентный куртаж за эту сделку.
— Идет.
— Так… Тебе нужен честный и дешевый адвокат или дорогой и жуликоватый?
— У меня есть семнадцать тысяч монет, спрятанных в таком месте, где их никто не найдет.
— Вот с этого и надо было начинать. — Смертвич захлопнул записную книжку и спрятал ее. — Надо думать, что они это подозревали, потому и дали тебе ремень и сунули в камеру с крюком. За такие бабки ты можешь нанять самого лучшего адвоката.
— Кто такой?
— Абдул-О’Брайен-Коэн.
— Давай его сюда.
И не истекло и двух трапез из черствого хлеба и воды, как в коридоре снова раздались шаги и ясный проникновенный голос отразился от холодных тюремных стен.
— Салам тебе, парень, клянусь кровью Христовой, мне пришлось преодолеть гезунд штик[11] трудностей, чтобы добраться до тебя.
— Мое дело будет рассматриваться военно-полевым судом, — сказал Билл спокойному неторопливому человеку с простоватым лицом, стоявшему за решеткой. — Не думаю, чтобы на нем разрешили присутствовать штатскому адвокату.
— Клянусь Богом, земляк, по воле Аллаха я готов ко всяким случайностям. — Адвокат вытащил из кармана щетинистые усики с нафиксатуаренными кончиками и приклеил на верхнюю губу. Одновременно он выпятил грудь колесом, плечи его, казалось. расширились, в глазах появился стальной блеск, а мягкие черты лица приобрели офицерскую надменность. — Рад с тобой познакомиться. В этом деле мы будем заодно, и я хочу, чтобы ты крепко усвоил — я тебя не подведу, хоть ты и простой солдат.
— А куда ж исчез Абдул-О’Брайен-Коэн?
— Видишь ли, я военный юрист в запасе. Капитан О’Брайен, к твоим услугам. Мне кажется, тут была упомянута сумма в семнадцать тысяч кредитов?
— Из нее десять процентов я должен получить, — рявкнул возникший откуда-то Смертвич.
Начались переговоры, которые заняли несколько часов. Все трое в общем симпатизировали другу другу и даже испытывали взаимное уважение, но не верили друг другу ни на грош, так что требовалось выработать массу предосторожностей. Когда наконец Смертвич и адвокат ушли, они унесли с собой детальную инструкцию, как найти спрятанные деньги, а у Билла остались подписанные ими кровью, с приложением отпечатков больших пальцев, признания в том, что они являются членами Партии, поставившей своей целью свержение Императора. Когда оба вернулись с деньгами, Билл отдал им признания обратно взамен расписки капитана О’Брайена в получении пятнадцати тысяч трехсот кредитов в качестве окончательного расчета за защиту Билла перед Генеральным военно-полевым судом. Все было исполнено по-деловому и ко всеобщему удовольствию.
— Не угодно ли вам выслушать мою версию событий? — спросил Билл.
— Разумеется, нет, поскольку она не имеет никакого отношения к обвинениям. Ведь когда ты вступил в армию, ты автоматически лишился всех прав, присущих гражданину. Поэтому они могут сделать с тобой все, что им будет угодно. Твоя единственная надежда заключается в том, что они тоже узники этой системы и должны подчиняться сложному и противоречивому кодексу правил, сложившемуся в течение многих столетий. Они хотят расстрелять тебя за дезертирство и состряпали почти непробиваемое дельце.
— Значит, меня расстреляют?
— Вполне возможно, но у нас есть шанс, и мы должны рискнуть.
— Мы?.. Ты что же, претендуешь на половину пуль, что ли?
— Не хами, когда говоришь с офицером, дубина. Положись на меня целиком, верь мне и надейся, что они допустят какой-нибудь ляп.
После этого оставалось лишь отмечать дни, отделявшие Билла от суда. Что этот день уже наступил. Билл узнал, когда ему принесли форму с лычками Заряжающего 1-го класса на плече. Затем появился тюремщик, дверь широко распахнулась, и Смертвич подал Биллу знак выходить. Они шли строевым шагом, и Билл понял, что может извлечь хоть какое-то удовольствие, заставляя часового сбиваться с ноги. Однако как только они вошли в дверь зала заседаний Суда, Билл подтянулся и постарался принять вид опытного вояки, у которого грудь разукрашена рядами бренчащих медалей. Рядом с блестящим, одетым в хорошо подогнанную форму капитаном О’Брайеном, выглядевшим офицером до самых кончиков пальцев, стоял пустой стул.
— Молодчина! — сказал О’Брайен. — Будешь и дальше держаться как строевая косточка, мы их обязательно переиграем.
Они вытянулись по стойке «смирно», когда члены Суда начали заходить в зал. Билл и О’Брайен сидели на дальнем конце длинного черного пластикового стола, а на другом его конце уселся судебный обвинитель — седовласый и суровый с виду майор с дешевым перстнем на пальце. Десять офицеров — членов Суда развалились в креслах по длинной стороне стола, откуда они могли бросать грозные взгляды на публику и свидетелей.
— Начнем! — с подобающей важностью произнес Президент Суда — лысый и толстый адмирал флота. — Заседание Суда открыто, пусть правосудие свершится с наивозможнейшей быстротой, пусть преступник будет признан виновным и расстрелян.
— Возражаю! — вскричал О’Брайен, вскакивая на ноги. — Эти слова показывают предвзятое отношение к подсудимому, который, как известно, считается невиновным до тех пор, пока не будет доказано обратное.
— Возражение отклоняется. — Молоток Президента ударил по столу. — Адвокат обвиняемого штрафуется на пятьдесят кредитов за пререкания. Обвиняемый виновен, что будет доказано вескими уликами, и его обязательно расстреляют. Справедливость восторжествует.
— Вот, значит, как они собираются вести дело, — шепнул О’Брайен Биллу, почти не шевеля губами. — Я смогу дурачить их как захочу, раз мне понятны правила игры.
Судебный обвинитель уже начал монотонно зачитывать свою вступительную речь:
— …Итак, мы докажем, что Заряжающий 1-го класса Билл действительно самочинно продлил положенный ему девятидневный отпуск, после чего оказал сопротивление аресту, бежал от производивших задержание полицейских, успешно скрылся от них, после чего отсутствовал на протяжении всего стандартного года, и вследствие этого повинен в дезертирстве…
— Полностью виновен, — завопил один из членов Суда — краснорожий кавалерийский майор с дымчатым моноклем в глазу, вскакивая с кресла и опрокидывая его. — Голосую за признание виновным — расстрелять мерзавца!
— Полностью солидарен с тобой, Сэм, — пробасил Президент, легонько постукивая молотком, — но расстрелять его мы должны с соблюдением законных формальностей, так что придется тебе немного погодить.
— Ведь это всё вранье, — шепнул Билл своему адвокату. — Факты-то говорят совсем о другом.
— Помолчи о фактах, Билл. Тут они никого не интересуют. Факты не меняют сути дела.
— А потому мы требуем высшей меры наказания — смерти, — гнусил судебный обвинитель, наконец-то добравшись до конца речи.
— Уж не хотите ли Вы тратить наше время на вступительную речь, капитан? — спросил Президент, злобно глядя на О’Брайена.
— Всего лишь несколько слов с разрешения суда…
Среди зрителей произошло замешательство, и женщина в лохмотьях, в наброшенном на голову платке подбежала к столу, прижимая к груди завернутый в одеяло сверток.
— Ваша Честь, — вопила она, — не отнимайте у меня Билла — он свет моей души. Билл — чудный человек, и, что бы он ни сделал, он сделал это ради меня и нашего крошки. — Она протянула перед собой сверток, и из него раздалось слабое попискивание. — Каждый божий день хотел он уйти, чтобы вернуться на службу, но я была больна, наш малютка хворал, и я со слезами умоляла Билла остаться.
— Вон ее отсюда! — Молоток громко ударил по столу.
— …И он оставался и каждое утро давал клятву, что это будет последний день, хотя, давая это обещание, наш бесконечно дорогой Билл понимал, что, если он покинет нас, мы умрем с голоду… — Голос женщины звучал теперь совсем глухо. Несколько военных полицейских, преодолевая сопротивление, волокли ее к дверям. — …и Бог благословит Вашу Честь, если вы отпустите Билла, но пусть ваши черные сердца сгниют в аду, если вы осудите его… — Дверь хлопнула, и голос умолк.
— Вычеркнуть это все из протокола! — орал Президент, с ненавистью глядя на защитника. — И если бы у меня были доказательства, что вы имеете прямое отношение к происшедшему, я бы расстрелял вас рядом с вашим клиентом.
О’Брайен сохранял вид невинного младенца, его руки были сложены на груди, голова откинута, но только он было собрался продолжить речь, как его снова прервали. Какой-то старик взгромоздился на скамейку для зрителей и, размахивая руками, требовал внимания.
— Услышьте меня, услышьте! Да свершится правосудие и да буду я орудием правосудия! Мне велели хранить молчание и позволить свершиться казни невиновного, но я не могу молчать! Билл — мой сын, мой единственный сыночек, это я умолил его прийти ко мне, ибо я умираю от рака и хотел повидать его в свой последний час, но он остался со мной, дабы заботиться обо мне… — Снова началась борьба, но, когда полицейские схватили старика, оказалось, что он прикован к скамье. — …да, он ухаживал за мной, он варил мне похлебку, он силой заставлял меня есть эту похлебку и делал это с таким упорством, что постепенно я стал поправляться, и сейчас вы видите меня здоровым, излеченным похлебкой, принятой мною из добрых рук моего собственного сына. А теперь мой мальчик должен умереть из-за того, что спас меня, но не будет этого, не будет! Возьмите мою жалкую, не имеющую цены жизнь взамен его жизни… — Тут взвыли, перегрызая цепь, атомные клещи, и старика вышвырнули за дверь.
— Хватит! Это переходит все границы! — визжал багровый от гнева Президент, так хватив молотком по столу, что тот сломался. Обломки молотка Президент швырнул через всю комнату. — Очистить зал от свидетелей и зрителей! Суд решает вести оставшуюся часть заседания согласно Правилам Прецедентов, без участия свидетелей и без предъявления улик. — Президент бросил беглый взгляд на своих соратников, которые дружно закивали в знак полного согласия. — А потому я объявляю подсудимого виновным и приговариваю его к расстрелу сразу же после доставки преступника в расстрельную камеру.
Члены Суда уже вставали, собираясь покинуть зал, но ленивый голос О’Брайена остановил их.
— Разумеется, дело Суда решать, как ему следует вести заседание, но все же необходимо определить статью или прецедент, согласно которым вынесено решение.
Президент тяжело вздохнул и сел на место.
— Я просил бы, капитан, не создавать излишних затруднений, вам Уложение знакомо не хуже, чем мне. Но если вы настаиваете… Пабло, прочти им…
Офицер по Законам принялся перелистывать толстенный том, лежавший на его конторке, отметил пальцем какое-то место и громко зачитал:
— Свод Законов Военного Времени… статья… параграф, страница и так далее и тому подобное… ага — вот оно… параграф 298-Б… Если военнослужащий покинет свой пост на срок более одного стандартного года, его следует считать виновным в дезертирстве, даже если он лично не будет присутствовать на Суде, а наказанием за дезертирство ему будет мучительная смерть.
— Ну что же, все ясно. Еще вопросы будут? — спросил Президент.
— Вопросов нет, но мне бы хотелось привести прецедент. — О’Брайен воздвиг перед собой высокую стопку толстых книг и прочел из самой верхней: — Вот, пожалуйста… Рядовой Ловенинг против Военно-Воздушных сил Соединенных Штатов. Техас, 1944 год. Здесь сказано, что Ловенинг отсутствовал безвестно в течение 14 месяцев, а затем был обнаружен прятавшимся на чердаке собственной казармы, откуда он спускался по ночам, чтобы поесть и попить на кухне, а также справить свои естественные потребности. Поскольку он не покидал территории базы, его нельзя было счесть дезертиром, и он был подвергнут лишь легкому дисциплинарному взысканию.
Члены Суда уже давно сидели на своих местах и теперь с интересом наблюдали за Офицером по Законам, который лихорадочно рылся в кипе книг. Наконец он оторвался от них с готовым возражением и довольной улыбкой.
— Все верно, капитан, кроме того обстоятельства, что осужденный в действительности покинул предписанное ему местопребывание — казарму для солдат, прибывающих транзитом, — и болтался по всей планете Гелиор.
— Все это, может быть, и так, сэр, — ответил О’Брайен, вытаскивая еще один том и размахивая им над головой, — но в прецеденте Драгстед против Управления Квартирьера Имперских Военно-Воздушных сил Гелиора за номером 8832 содержится постановление, чтобы, исходя из необходимости правовой дефиниции, идентифицировать планету Гелиор с Гелиором-Сити, а Гелиор-Сити с планетой Гелиор.
— Что ж, возможно, это так и есть, — перебил О’Брайена Президент, — но только к делу отношения не имеет. Во всяком случае к данному делу, а потому прошу вас, капитан, помолчать в тряпочку, благо я и без того опаздываю на турнир по гольфу.
— Через десять минут, сэр, вы будете свободны, ежели вам благоугодно признать действенность двух указанных прецедентов. После чего я предъявляю Суду еще одно свидетельство: документ, подписанный адмиралом флота Мармосетом…
— Как… мной? — ахнул Президент.
— …с самого начала военных действий против чинжеров, когда Гелиор-Сити был объявлен на военном положении, он рассматривается в качестве единого воинского объекта. Из этого я заключаю, что обвиняемый не виновен в инкриминируемом ему дезертирстве, поскольку он никогда не покидал данную планету, а значит, никогда не покидал и назначенного ему места службы.
Наступившая глубокая тишина была нарушена встревоженным голосом Президента, всем телом повернувшегося к Офицеру по Законам:
— Неужто то, что болтает этот осел, правда, Пабло? Мы что же, так и не сможем расстрелять этого парня?
Весь в поту, Офицер по Законам рылся в своих фолиантах, но вскоре отпихнул их в сторону и с горечью признал:
— Он прав, и выхода у нас нет. Этот арабско-еврейско-ирландский жулик поймал нас. Обвиняемый невиновен в инкриминируемом ему проступке.
— Значит, казни не будет? — спросил один из членов Суда противным сварливым тоном, а другой опустил голову на сложенные на столе руки и зарыдал.
— Ладно, но так легко он не отделается, — крикнул Президент, оскалясь на Билла. — Если обвиняемый был на своем посту весь этот год, тогда он должен был нести свою службу. Но, видимо, он ее просто проспал. А это означает, что он спал на своем посту. В силу этого приговариваю его к тяжелым работам в военной тюрьме на срок в один год и один день и приказываю понизить его в звании до Заряжающего 7-го класса. Сорвать с него лычки и убрать с глаз долой. Я и без того опаздываю на гольф.
Глава 2
Пересыльная тюрьма представляла собой здание, небрежно построенное из пластиковых щитов, укрепленных болтами на гнутом алюминиевом каркасе. Здание помещалось в центре большого квадрата, обнесенного шестью рядами колючей проволоки, через которую был пропущен ток высокого напряжения. По периметру ходили полицейские патрули, вооруженные атомными винтовками с примкнутыми штыками. Многочисленные ворога открывались дистанционно. В тюрьму Билла доставил робот-тюремщик, к которому Билл был прикован.
Эта машина имела вид низкого тяжелого куба, доходившего по высоте Биллу до колен и передвигавшегося на лязгающих гусеницах. Из верхней грани торчал стальной стержень с прикрепленными к нему наручниками. Наручники же были защелкнуты на Билловых запястьях. Бежать было невозможно; при попытке к бегству робот взрывал встроенную в него маленькую атомную бомбу, уничтожая и себя, и потенциального беглеца, и всех, кто находился поблизости. За изгородью робот остановился и без возражений позволил сержанту-стражнику отомкнуть наручники. Освободившись от арестованного, машина покатилась в свой гараж и исчезла из виду.
— Ну, молодчик, теперь ты под моим началом, и это тебе вряд ли придется по вкусу! — зарычал на Билла сержант. У него была бритая голова, огромная, вся в шрамах челюсть и крохотные близко посаженные глазки, в которых светилась врожденная тупость.
Билл прищурился и медленно поднял свою лево-правую руку, напружинивая бицепс. Мускулы Тембо вздулись и с треском порвали тонкую тюремную робу. Затем Билл ткнул пальцем в ленточку Пурпурной Стрелы на своей груди.
— Знаешь, как я ее заработал? — спросил он угрюмо и еле слышно. — Я голыми руками угробил тринадцать чинжеров, засевших в своем дзоте. А сюда я попал за то, что, укокошив чинжеров, вернулся и пришил того сержанта, который меня туда послал. Так что ты тут болтал о неприятностях, сержант?
— Ты меня не трогай, и я тебя не трону, — сказал тот, отшатнувшись. — Твоя камера номер тринадцать находится на верху. — Сержант замолк и начал с противным хрустом обкусывать ногти. Билл смерил его долгим оценивающим взглядом, повернулся и направился внутрь здания.
Дверь тринадцатой камеры была открыта. В длинное узкое помещение сквозь полупрозрачные пластиковые стены сочился тусклый свет. Почти все пространство занимали двухэтажные нары, только вдоль одной стены оставался узкий проход. К дальней стене были прибиты две покосившихся полки. Они, да еще выведенная по трафарету надпись «СОБЛЮДАЙ ЧИСТОТУ И НЕ РУГАЙСЯ — РУГАНЬ ПОМОГАЕТ ВРАГУ», составляли всю меблировку камеры. На нижних нарах лежал маленький человечек с остреньким личиком и хитрыми глазками, который внимательно рассматривал Билла. Билл пристально уставился на него и нахмурился.
— Входите, сержант, — сказал человечек, торопливо вставляя подпорку, поддерживающую верхние нары. — Я хранил это нижнее место только для вас, клянусь честью! Зовут меня Блэки, и я отбываю десять месяцев за то, что послал одного второго лейтенантика к…
Человечек закончил свою речь на вопросительной ноте, но Билл не обратил на это внимания. У него болели ноги. Он скинул красные сапоги и вытянулся на тюфяке. Голова Блэки свесилась с верхних нар. Она походила на мордочку грызуна, с любопытством озирающего окрестности своей норки.
— Жратва еще не скоро. Не угодно ли закусить котлеткой из конины? — С верхней полки свесилась рука и бросила Биллу блестящий пакетик.
Подозрительно его осмотрев, Билл дернул за шнурок, прикрепленный к одному из углов пакета. Как только внутрь пакета проник воздух и коснулся самовоспламеняющейся прокладки, котлета разогрелась, и уже через три секунды от нее пошел восхитительный пар. Из другого отделения пакета Билл выдавил каплю кетчупа и осторожно откусил первый кусок. Это была настоящая свежая конина.
— Эта старая серая кобыла вполне съедобна, — заговорил Билл. — Как эго тебе удалось протащить ее сюда?
Блэки ухмыльнулся и с шиком подмигнул:
— Есть кое-какие контакты. Достанем все, что душа пожелает. Не расслышал, как твое имя, сержант.
— Билл. — Еда смягчила его сварливое настроение. — Год и один день за сон на посту. А хотели было расстрелять, да у меня оказался отличный адвокат. Роскошная была котлета. Жаль, нечем ее запить.
Блэки тут же вытащил бутылочку с этикеткой «Капли от кашля» и передал Биллу.
— Один мой дружок-медик специально изготовил их для меня. Алкоголь пополам с эфиром.
— Бог мой! — воскликнул Билл и, наполовину осушив пузырек, вытер проступившие слезы. Он уже чувствовал себя на дружеской ноге со всем миром. — Хороший ты парень, Блэки!
— Твоими устами глаголет истина, — серьезно ответил тот. — Друг нужен всюду — и в армии и на флоте. А тебя, кажется, Бог силенкой не обидел, Билл?
Билл лениво продемонстрировал ему бицепс Тембо.
— Это мне нравится, — восхищенно сказал Блэки. — С твоими мускулами и с моей головой мы славно заживем.
— Ну, голова-то и у меня есть.
— Пусть она отдохнет от работы. Дай ей передышку, а я пока буду думать за двоих. Я же во стольких армиях служил, что у тебя и дней службы столько не наберется. Свое первое «Пурпурное сердце» я заработал под начальством Ганнибала. Видишь шрам? — И он показал маленький рубец на ладони. — Когда я понял, что его песенка спета, я перебежал к Ромулу и Рему — была такая возможность. С тех пор я непрерывно совершенствовал эту тактику и всегда приземлялся на ноги. В утро битвы под Ватерлоо я уже знал, откуда дует ветер, нажрался стирального мыла и получил сильнейший понос. Так я выиграл эту битву… Подобная же ситуация сложилась и на Сомме… или на Ипре… вечно путаю эти древние названия. Помнится, я сжевал сигарету и сунул ее под мышку — так делают лихорадку. Уверяю тебя, словчить можно всегда.
— Об этих сражениях я ничего не слыхал. Это с чинжерами, что ли?
— Нет, это было до них, задолго до них. Много, много войн назад.
— Ты стар, но для своего почтенного возраста выглядишь потрясающе молодо.
— Возраст-то у меня почтенный, да обычно я об этом помалкиваю: люди смеются. А ведь я помню, как строились пирамиды, какая поганая жратва была в ассирийской армии, как было побеждено племя Вага, когда они пытались ворваться в наши пещеры, а мы скатывали на них валуны.
— Все это вонючая брехня, — лениво сказал Билл, приканчивая склянку.
— Все именно так и говорят. Потому-то я и не люблю рассказывать эти старинные байки. Мне не верят даже тогда, когда я показываю свой талисман. — И он предъявил маленький белый треугольничек с зазубренными краями. — Зуб птеродактиля. Лично выбил его из пращи, которую сам же и изобрел.
— Похоже, что он из пластмассы?
— Ну вот опять! Потому-то мне и приходится держать рот на замке. Вот так и живу: вновь и вновь вступаю в армию и плыву себе по течению.
Билл сел. Челюсть у него отвисла.
— Снова записываешься в армию? Да это же самоубийство!
— Ничего подобного! Самое безопасное место во время войны — это армия. На фронте у солдат отстреливают задницы, с гражданскими в тылу то же самое проделывают бомбы, а вот парни, занимающие промежуточное положение, наслаждаются покоем. Чтобы обслужить одного пехотинца, надо 30–50, а то и все 75 нестроевых. Выучишься на писаря — и живи! Разве кто-нибудь слышал, чтобы стреляли в писаря? А я крупнейший специалист по писарской части. Но это в войну, а вот в мирное время, когда они совершают ошибку и заключают мир, самое милое дело служить в боевых частях. Кормят лучше, отпуск больше, а делать абсолютно нечего. Зато много ездишь.
— А что ты будешь делать, когда начнется война?
— У меня есть 735 различных способов попасть в госпиталь.
— Обучишь меня хоть парочке?
— Для друга, Билл, я на все готов. Обучу сегодня же вечером, когда разнесут ужин. Тюремщик, который его принесет, отказался оказать мне маленькую услугу. Чтоб ему руку сломать!
— Какую? — Билл с хрустом сжал кулак.
— По выбору покупателя.
Пластиковый лагерь был пересыльной тюрьмой. Заключенные отсиживали здесь время между прибытием откуда-то и от бытием куда-то. Жизнь тут была легкая и здоровая, чем одинаково наслаждались как заключенные, так и тюремщики. Ничто не нарушало безмятежного течения времени. Был там один новый тюремщик, очень ревностный, которого совсем недавно перевели сюда из полевых частей, но с ним произошел во время раздачи еды несчастный случай, и он сломал руку. Другие тюремщики очень радовались, когда его увозили. Примерно раз в неделю Блоки уводили в Архивный отдел Базы, где он подделывал ведомости для подполковника, занимавшегося операциями на черном рынке и намеревавшегося к моменту отставки стать миллионером. Трудясь над ведомостями, Блэки одновременно ухитрялся устраивать охранникам повышения по службе, лишние отпуска и денежные премии за несуществующие ордена и медали. В результате и он и Билл отлично ели, пили и толстели. Все это было прекрасно, но однажды утром, после возвращения из архива, Блэки неожиданно разбудил Билла.
— Хорошие новости, — сказал он. — Нас наконец отправляют.
— Что ж тут хорошего? — буркнул Билл, который здорово разозлился, что его разбудили, и плохо соображал после вчерашнего выпивона. — Мне и тут нравится.
— Скоро тут будет для нас жарковато. Подполковник уже давно смотрит на меня косо. Думаю, он собирается отправить нас на другой конец Галактики, туда, где идут тяжелые бои. Он намерен сделать это на будущей неделе, когда я закончу возню с его счетами, но я успел подделать секретный приказ, и мы уже на этой неделе улетим на Табес Дорзалис[12], где находятся цементные разработки.
— В эту пыльную дыру! — заорал Билл, хватая Блэки за горло и тряся. — В эту всегалактическую цементную шахту, где люди умирают от силикоза после нескольких часов работы! Это ж самая распроклятая преисподняя во всей Вселенной!
Блэки вырвался из рук Билла и отбежал в дальний угол камеры.
— Обожди ты! — хныкал он— Не горячись и держи порох сухим! Как ты мог подумать, что я отправлю нас в такое место! Оно же так выглядит только в телепередачах, а у меня есть приватная информация! Плохо, парень, работать в шахте, но у них там есть огромная военная база, где требуется масса писарей, где из-за недостатка солдат для вождения машин используют ссыльных. Я переделал твою воинскую специальность с Заряжающего на Водителя. Вот твое свидетельство, позволяющее водить все — от мотоцикла до 89-тонного атомного танка. Получим непыльную работенку, а на базе кондиционированный воздух.
— Уж больно тут было прекрасно, — ворчал Билл, косясь на пластиковый квадратик, удостоверявший его права на вождение множества странных машин, большинства которых он и в глаза не видел.
— Они двигаются и ломаются, как и все прочие, — утешил его Блэки, начиная укладывать свой чемоданчик.
То, что произошла какая-то ошибка, они поняли в тот момент, когда всех заключенных заковали в кандалы, соединили их шейными и ножными цепями и под охраной взвода военной полиции повели на звездолет.
— Давай! Давай! — орали полицейские. — Отдыхать будете после, когда попадете на Табес Дорсальгию!
— Куда, куда нас отправляют?! — задохнулся Билл.
— Тебе же сказали! Знай шевелись, вонючка!
— Ты ж говорил о Табес Дорзалис, — зарычал Билл на Блэки, шедшего непосредственно перед ним, — Табес Дорсальгия — это база на Вениоле, где идут непрерывные бои! Нас же гонят прямо на бойню!
— Описочка вышла, — вздохнул Блэки. — Бывает, сам понимаешь…
Он увернулся от пинка и потом спокойно смотрел, как полицейские избивают Билла до полусмерти и волокут его на корабль.
Глава 3
Вениола… Окутанный туманами мир ужасов, медленно ползущий по орбите вокруг призрачной зеленой звезды Тернии, подобно какому-то отвратительному чудовищу, явившемуся из бездонных глубин космоса. Какие тайны скрывает пелена этих вечных туманов? Какие безымянные чудища корчатся и воют в зловонных озерах и глубоких черных лагунах? Вениола… Болотистый мир, логовище безобразных, невообразимых венианцев…
Здесь было влажно, здесь было жарко, здесь воняло… Бревна недавно построенных бараков мгновенно покрывались плесенью и гнилью. Стоило снять сапоги, и еще прежде, чем они падали на пол, на них уже вырастали грибы. Как только осужденных до ставили в поселок, с них немедленно сняли кандалы — из рабочего лагеря заключенным бежать было некуда. Билл высматривал Блэки, пальцы руки Тембо сжимались, как челюсти голодающего. Потом он вспомнил, что, когда их выгружали из корабля, Блоки успел перекинуться словечком с охранником, сунул ему что-то в руку, а спустя несколько минут его отделили от остальных заключенных и куда-то увели. Вероятно, он уже сидит где-нибудь в канцелярии, а завтра получит место в помещении для медперсонала.
Билл вздохнул и постарался выбросить эту историю из головы. Просто еще одно проявление враждебной и неподвластной ему силы. Он повалился на ближайшую койку. В то же мгновение из щели в полу вылез отросток лианы, четырежды оплел койку, намертво привязав к ней Билла, а затем вонзил ему в ногу шип и стал сосать кровь.
— Г-р-р, — хрипел Билл, борясь с зеленой петлей, которая все туже затягивалась на его горле.
— Когда ложишься, держи в руке нож! — проговорил тощий желтый сержант, подходя к койке и перерубая своим кинжалом лиану на месте ее выхода из пола.
— Спасибо, сарж, — сказал Билл, отрывая от себя мертвые витки и выбрасывая их в окно.
Сержант вдруг задрожал, как натянутая струна, и повалился на койку к ногам Билла. — К-к-карман… рубашки… п-пилюли… — выдавил он сквозь щелкающие зубы. Билл вытащил из его кармана пластиковую коробочку и с большим усилием всунул ему в рот несколько пилюль. Дрожь прошла, сержант мешком привалился к стене — худой, желтый, истекающий потом.
— Желтуха, болотная лихорадка и перемежающаяся малярия… Никогда не знаешь время приступа. На фронт послать нельзя — не могу держать винтовку… И вот я, Старший сержант Феркель, лучший, будь я проклят, огнеметчик из головорезов Кирьясова, должен изображать няньку в лагере заключенных! Думаешь, это меня унижает? Ни черта подобного! Наоборот, я просто счастлив, и только одно может сделать меня еще счастливее: немедленная отправка с этой дерьмовой планеты!
— Как полагаешь, твоему здоровью алкоголь не повредит? — спросил Билл, протягивая ему пузырек капель от кашля. — А местечко дрянное, верно?
— Не только не повредит, а совсем наоборот! — Раздалось продолжительное бульканье, и, когда сержант снова заговорил, его голос звучал хрипло, но достаточно громко. — Дрянное — не то слово! Драка с чинжерами вообще поганое занятие, но тут у них есть союзники — венианцы. Эти венианцы похожи на за плесневелых тритонов, а их умственное развитие таково, что только и позволяет держать атомную винтовку да нажимать на спуск. Но эта планета — ихняя, и они дерутся насмерть в своих болотах. Они прячутся в тине, они плывут под водой, они прыгают с деревьев, они прямо-таки кишат повсюду. У них ничего нет — ни коммуникаций, ни системы снабжения, ни армейских подразделений. Они просто дерутся, и всё тут! Убьем одного, другие его съедают. Раним в ногу, они ее оторвут и сожрут, а раненый отрастит себе новую. Кончатся патроны или отравленные стрелы, они проплывут сотню миль до базы, получат что надо и возвращаются в бой. Мы сражаемся тут уже три года, а контролируем не больше ста квадратных миль.
— Так много?
— Много для такой тупой скотины, как ты! Это ж десять на десять миль и всего на пару квадратных миль больше, чем мы захватили при высадке.
Послышалось хлюпанье усталых шагов, и измученные, пропитанные жидкой грязью люди ввалились в барак. Сержант Феркель заставил себя встать и оглушительно засвистел в свисток.
— Внимание, новички! Вы зачислены в роту В. Сейчас эта рота отправится в топи, чтобы закончить работу, начатую этими недоносками из роты А сегодня утром. Придется потрудиться как следует! Я не собираюсь взывать ни к вашей чести, ни к совести, ни к чувству долга… — Феркель выхватил атомный пистолет и выстрелил в потолок. Через образовавшуюся дыру хлынул дождь. — Я взываю к вашему чувству самосохранения, так как каждый, кто будет волынить, увиливать или отлынивать от работы, получит пулю в лоб. Ну, а теперь — марш! — Со своими оскаленными зубами и дрожащими руками он казался человеком, который именно настолько болен, свиреп и безумен, что вполне способен выполнить свою угрозу. Билл и другие солдаты роты В выскочили под дождь.
— Взять топоры и ломы! Будем строить дорогу! — скомандовал капрал охраны, пока они тащились по грязи к воротам.
Рота заключенных шла в окружении вооруженного конвоя.
В его задачу входило создание видимости защиты от врага, так как бежать заключенным было некуда. Они медленно брели через болото по гати из срубленных деревьев. Внезапно над их головами раздался рев — пролетел тяжелый транспортный самолет.
— Нам повезло, — сказал один из заключенных-старожилов, — выслали взвод тяжелых пехотинцев. Вот уж не думал, что кто-нибудь из них уцелел!
— А какая у них задача? — спросил Билл. — Расширить плацдарм?
— Куда им! Ни черта они не могут ни захватить, ни схватить, разве что пулю в голову. Но пока их будут уничтожать, давление неприятеля на нас немного уменьшится, так что мы сможем поработать, не неся крупных потерь.
Приказов никто не отдавал, и они остановились, чтобы посмотреть, как тяжелые пехотинцы дождем падают в болото, тут же испаряясь, подобно каплям, попавшим на раскаленный асфальт. То и дело гремели взрывы портативных атомных бомб, превращавших в пыль нескольких венианцев, но миллионы новых уже ждали своей очереди вступить в бой. Трещало стрелковое оружие, лопались гранаты. Потом они увидели, как, то опускаясь, то поднимаясь над вершинами деревьев, подобно воздушному шарику, к ним приближается какая-то фигура. Это был тяжелый пехотинец в своем бронированном скафандре и газонепроницаемом шлеме. Что-то вроде ходячей крепости — весь увешан атомными бомбами и гранатами. Только, скорее, не ходячая, а прыгающая, так как из-за тяжести своего вооружения ходить он не мог, а передвигался прыжками при помощи двух ракет, укрепленных на бедрах. По мере его приближения прыжки становились все короче и ниже. Он приземлился ярдах в пятидесяти и сразу погрузился по пояс в болото. Ракеты при соприкосновении с водой громко зашипели. Пехотинец подпрыгнул еще раз, но уж совсем плохо: ракеты работали с перебоями. Оказавшись снова в болоте, он поднял забрало шлема.
— Ребята! — надрывался он. — Проклятые чинжеры прострелили мой баллон с горючим! Не могу прыгать — ракеты не работают! Помогите человеку, ребята! — С всплеском он еще глубже ушел в болотную жижу.
— Вылезай из своего дурацкого скафандра, и мы тебя выудим, — отозвался капрал охраны.
— Ты что, спятил! — завопил пехотинец. — Да на это дело уйдет не меньше часа! — Он снова включил свои ракеты, но они лишь фукнули, подняли его примерно на два фута над водой, и солдат вновь грузно плюхнулся в болото.
— Топливо кончилось! Помогите же мне, недоноски! Что же это, мать вашу… — орал он, продолжая погружаться. Вскоре на поверхности болота показалось несколько пузырей. Все было кончено.
— Всегда с ними так! — сказал капрал. — Колонна! Шагом-арш! — приказал он, и они захлюпали вперед. — Эти скафандры весят по три тысячи фунтов. На дно идут как камень.
Если так выглядел спокойный денек, то Биллу оставалось только мечтать никогда не попадать в более горячую ситуацию. Вся Вениола была сплошным болотом, и продвигаться вперед без дорог было невозможно. Если отдельным подразделениям и удавалось просочиться подальше, то для машин, подвоза боеприпасов и тяжеловооруженной пехоты это было немыслимо. Поэтому рабочие отряды должны были класть гати прямо под огнем противника.
Пули атомных винтовок щелкали по воде, отравленные дротики сыпались, подобно листьям глубокой осенью. Залпы и одиночные выстрелы снайперов не умолкали ни на минуту, а заключенные валили деревья, рубили ветки, укладывали стволы, стремясь продвинуть дорогу хоть на несколько дюймов.
Билл рубил, пилил и старался не обращать внимания на крики и всплески воды от падающих тел. Стемнело. Поредевшая за день рота возвращалась в свои бараки.
— За сегодня, — сказал Билл своему соседу-ветерану, — мы продвинулись ярдов на тридцать.
— Ну и что? Ночью венианцы проберутся сюда вплавь и растащат бревна.
Билл понял, что отсюда надо убираться любой ценой.
— Есть у тебя еще Огненная Вода? — спросил сержант Феркель у Билла, который, рухнув на койку, счищал ножом грязь со своих сапог. Прежде чем ответить, Билл рубанул ножом лиану, пролезавшую в щель в полу.
— А у тебя есть время дать мне полезный совет?
— Я превращаюсь в настоящий фонтан советов, если предварительно чем-нибудь прополощу глотку.
Билл вытянул из кармана еще один пузырек.
— Каким способом можно убраться из этого пекла?
— Только ежели тебя укокошат, — ответил сержант, присасываясь к горлышку. Билл вырвал у него пузырек.
— Это я и без тебя знаю! — оскалился он.
— Тогда можешь обойтись и без моих советов! — оскалился и сержант. Их лица почти соприкасались, из глубины глоток вырывалось рычание. Выяснив отношения и доказав друг другу, что оба принадлежат к категории непреклонных парней, они обмякли. Феркель откинулся к стене, а Билл со вздохом отдал ему пузырек.
— А как насчет писарской работенки?
— У нас тут нет писарей. Не ведем канцелярской переписки. Все, кого сюда ссылают, рано или поздно гибнут, так кого, спрашивается, может интересовать точная дата их смерти?
— А если получить ранение?
— Попадешь в госпиталь, заштопают и пришлют обратно.
— Стало быть, остается только бунт?
— Мы четырежды пытались бунтовать и ни разу ничего не добились. Они просто отозвали корабли с продовольствием и не давали жратвы, пока мы не согласились воевать дальше. Местная пища нам не годится — тут другой обмен веществ. Кое-кто доказал это ценой жизни. Любой мятеж, чтобы кончиться успехом, должен начаться с захвата кораблей и бегства с этой проклятой планеты. Если у тебя на сей счет есть какие-нибудь предположения, я сведу тебя с Постоянным Комитетом по Подготовке Мятежа.
— Но должен же быть хоть какой-нибудь способ вырваться отсюда.
— На этот вопрос я ответил в самом начале нашей беседы, — сказал Феркель и повалился мертвецки пьяный на койку.
— Ну, это мы еще увидим! — Билл вытащил из кобуры сержанта пистолет и выскочил за дверь.
Защищенные броней прожектора заливали светом предполье, обращенное в сторону неприятеля. Билл пополз в противоположном направлении — туда, где вспыхивали силуэты бараков и складов, но Билл держался от них подальше: они охранялись, а пальцы часовых всегда лежали на спуске. Они палили в каждую тень, в направлении каждого шороха, а чаще просто так — для поддержания боевого духа. Огни впереди горели ярко, и Билл осторожно пробирался на брюхе, надеясь из-за кустов получше рассмотреть высокую изгородь из колючей проволоки, которая тянулась в обе стороны, насколько хватало глаз, и была прекрасно освещена прожекторами.
Пуля атомной винтовки выжгла в ярде от Билла глубокую яму, а прожекторный луч ярко высветил его.
— Привет от дежурного офицера! — зазвучал из укрепленных на столбах громкоговорителей чей-то сочный голос. — Это магнитная лента предупреждения. Ты пытаешься покинуть лагерь и попасть в запретную зону, где размещено командование. Это категорически запрещено. Твое присутствие зарегистрировано автоматическим контролем. Дула атомных винтовок направлены прямо на тебя. Через шестьдесят секунд будет открыт огонь. Вспомни же, что ты патриот, солдат! Вспомни о Родине! Смерть чинжерам! Осталось пятьдесят пять секунд! Неужели ты хочешь, чтобы твоя мать узнала, что ее сын трус? Вспомни, сколько денег потратил Император на твое обучение! Разве он заслужил такую черную неблагодарность?! Осталось сорок пять секунд…
Билл выругался и выстрелил в ближайший громкоговоритель, но остальные продолжали работать. Билл встал и пошел обратно прежней дорогой.
Он уже подходил к своему бараку, держась подальше от передовой, чтобы не попасть под пули нервной охраны, когда неожиданно все огни погасли. Одновременно с этим со всех сторон загремели винтовочные залпы и стали лопаться гранаты.
Глава 4
В грязи шевельнулось что-то живое. Лежавший на спуске автоматического пистолета палец Билла рефлекторно согнулся и послал пулю в этом направлении. В мгновенной вспышке атомного пламени он увидел обугленный труп венианца, рядом с ним множество живых чудищ готовились к атаке. Билл прыгнул в сторону. Их ответные выстрелы пропали даром. Билл помчался в противоположном направлении. Единственной его мыслью было спасти свою шкуру, убравшись подальше от стрельбы и атакующего неприятеля. О том, что в той стороне лежало непроходимое болото, он не знал.
— Жить! Жить! — вопило его дрожащее «я>, и он лез напролом, подчиняясь этому воплю. Бежать было трудно, твердая почва сменилась полужидкой грязью, а та — водой. Отчаянно колотя по воде руками и ногами, Билл, как ему показалось, целую вечность добирался до относительно сухого места. При ступ истерии прошел, стрельба доносилась теперь откуда-то из далека, но Билл чувствовал себя наполовину мертвым. Он рухнул на кочку, и тут же чьи-то острые зубы сомкнулись на его ягодице. Хрипло взвыв от боли, он кинулся бежать и сейчас же врезался в дерево. Удар был не так силен, чтобы изувечить Билла, а со прикосновение с грубой корой пробудило в нем древний инстинкт самосохранения, и он метнулся вверх по стволу.
На довольно значительной высоте он обнаружил удобную развилку, образованную двумя толстыми ветвями, и примостился там, упираясь спиной в ствол и держа наготове пистолет. Никто его не преследовал, ночные звуки постепенно затихли, Билла надежно укрывала темнота, и он начал клевать носом. Несколько раз он просыпался, тревожно вглядывался во тьму, а потом крепко заснул.
При первом проблеске мутного рассвета Билл разлепил отяжелевшие веки и огляделся. На одной из ближайших веток сидела маленькая ящерица и рассматривала его своими блестящими, как драгоценные камни, глазами.
— Ха! Похоже, что ты окончательно выдохся! — сказал чинжер.
Пуля Билла оставила на коре ветви дымящийся шрам, но чинжер увернулся и аккуратно смахнул лапкой пепел.
— Полегче с питолетом, Билл. Ха! Я же, если б захотел, мог прекраснейшим образом прикончить тебя во время сна.
— Я тебя узнал, — прохрипел Билл. — Трудяга Бигер, верно?
— Еще бы! Вот мы и снова вместе, совсем как в прежние добрые времена! — Какая-то сороконожка пробежала мимо, и чинжеровский шпион Трудяга Бигер, схватив ее тремя лапками, стал четвертой обрывать ей ножки, засовывая их в рот. — Я сразу признал тебя, Билл, и мне захотелось поболтать с тобой. Ты уж прости, что я обозвал тебя тогда стукачом, это было очень грубо с моей стороны. Ты ведь просто выполнял свой долг. А скажи, как это тебе удалось меня раскусить? — спросил Трудяга Бигер, хитро подмигнув.
— Отвяжись от меня, негодяй! — зарычал Билл и полез в карман за бутылочкой капель от кашля. Трудяга вздохнул.
— Ладно. Трудно, конечно, ожидать, что ты выдашь мне какие-нибудь важные военные тайны, но, надеюсь, ты не от кажешься ответить на несколько простых вопросов. — Он от бросил изуродованное туловище сороконожки и, порывшись в кармане, который был похож на карман сумчатых животных, достал оттуда табличку и крохотную пишущую ручку. — Пойми, Билл, что шпионаж для меня не основная профессия. Меня втянули в это дело из-за моей научной специальности — этологии. Знаешь, что это такое?
— Нам как-то читали лекцию… Этот самый этолог все болтал про инопланетных рептилий и другую живность…
— Довольно близко к истине… Это наука о поведении инопланетных животных, а для нас вы — сапиенсы — являетесь именно такими… — Он поспешно спрятался за ветку, так как Билл поднял свой пистолет.
— Думай, о чем говоришь, паразит!
— Виноват, неудачно выразился. Короче говоря, я специализируюсь на изучении вашего вида, а потому меня и сделали шпионом. Что ж, в военное время всем нам приходится приносить жертвы. Когда я тебя тут приметил, я вспомнил, что есть еще множество неясных для меня вопросов и проблем, и подумал, что в интересах чистой науки ты бы мог оказать мне помощь в их разрешении.
— Например? — подозрительно посмотрел на него Билл и выбросил в джунгли пустую бутылку.
— Ладно, ха! Для начала скажи мне, как ты относишься к чинжерам?
— Смерть чинжерам! — Перо поползло по табличке.
— Ну, это в тебя вдолбили… А как ты к ним относился До вступления в армию?
— Да плевать мне было на вас! — Краем глаза Билл заметил какое-то подозрительное шевеление в листве над головой Трудяги.
— Отлично! Тогда объясни мне, кто же так ненавидит чинжеров, что готов вести с ними войну на полное уничтожение?
— Да таких, верно, и вовсе нет. Просто больше не с кем воевать, вот и воюем с вами. — Листья раздвинулись, и появилась крупная чешуйчатая голова с малюсенькими глазками.
— Так я и думал! И это подводит нас к моему главному вопросу: почему вам, хомо сапиенсам, нравится вести войны? — Рука Билла сжала рукоятку пистолета: чудовищная голова бесшумно тянулась к Трудяге. Она была частью змеиного тела, имевшего толщину около фута и, по-видимому, бесконечную длину.
— Вести войны? Не знаю, — ответил Билл, увлеченный бесшумным приближением огромной змеи. — Думаю, что просто нравится, других-то причин, пожалуй, и нет.
— Нравится! — запищал чинжер, в волнении прыгая взад и вперед. — А ведь ни одной цивилизованной расе не могут быть приятны войны, смерть, убийства, увечья, насилие, пытки, боль и все такое прочее! Просто-напросто вы недостаточно цивилизованы!
Змея рванулась вперед, и Трудяга, издав слабенький писк, исчез в ее разинутой пасти.
— Вот тебе и не цивилизованы! — сказал Билл, держа змею на мушке. Однако она мирно уползла, продемонстрировав по меньшей мере футов пятьдесят своего туловища. — Так тебе, проклятому шпиону, и надо. — Билл облегченно вздохнул и спустился на землю.
Только внизу Билл осознал весь ужас своего положения. Зыбкая болотистая почва поглотила его следы, и он не имел ни малейшего представления о том, в какой стороне идут боевые действия. Тусклый солнечный свет еле пробивался сквозь покров облаков и густой туман, и Билл похолодел, уяснив, как ничтожны его шансы попасть к своим. Отнятая у врага территория имела всего лишь десять миль в ширину — комариный укус в шкуре планеты. Однако оставаться на месте было еще хуже, а потому, избрав, как ему казалось, наиболее правильное направление, Билл отправился в путь.
Несколько долгих часов блуждания по болоту не принесли ему ничего, кроме усталости, укусов насекомых, изрешетивших ему всю кожу на спине, потери двух кварт крови, высосанной пиявками, и истощения скромного запаса патронов, которые ему пришлось потратить на нескольких зверюг, собиравшихся подзакусить Биллом. Он был голоден и страдал от жажды. И все еще не имел ни малейшего представления, где находился.
Остаток этого дня прошел так же, как и его начало, так что, когда небо стало темнеть, Билл был близок к полному истощению, а запас капель от кашля иссяк. Он был страшно голоден. На дереве, куда Билл залез для ночлега, он обнаружил весьма соблазнительные плоды красного цвета.
— Наверняка ядовиты! — Он оглядел плод со всех сторон, понюхал. Запах просто восхитительный. Он вышвырнул этот плод.
Утром Билл был еще голоднее. Сунуть дуло в рот и разнести свою черепушку? — подумал он, взвешивая в руке пистолет. Нет, это можно сделать и позже. Мало ли что может еще произойти… Впрочем, в такую возможность он верил слабо. Неожиданно до его слуха донеслись какие-то голоса. Билл спрятался на дереве и приготовил пистолет.
Голоса приближались, потом послышался звон металла. Под деревом прошел вооруженный венианец, но Билл не выстрелил: из тумана выходили новые фигуры. Это была длинная колонна пленных людей в железных ошейниках, таких, как те, в которых сюда доставили Билла и других заключенных. Ошейники соединялись общей цепью. Каждый пленный нес на голове большой ящик. Билл пропустил их мимо, тщательно подсчитывая число конвойных венианцев. Их было пять. Шестой шел в арьергарде.
Когда шестой оказался под деревом, Биллл прыгнул прямо на него и выбил венианцу мозги своими тяжелыми сапогами. Венианец был вооружен стандартной атомной винтовкой чинжеровского производства, и Билл злобно усмехнулся, ощутив в руках ее привычную тяжесть. Сунув пистолет за пояс, он крался за колонной, держа винтовку наготове. Пятого конвойного он уложил прикладом, подобравшись к нему сзади. Двое пленных солдат заметили это, но у них хватило ума промолчать. Когда он подкрадывался к четвертому, шум или подозрительное движение среди пленных встревожили часового, тот обернулся и поднял винтовку. Шансов прикончить его без шума не было, и Билл выстрелом снес ему голову, а потом помчался вдоль колонны. Наступившую после грохота тишину разорвал его громкий крик: — Ложись! Замри!
Солдаты рухнули в болотную жижу. Билл бежал, держа атомную винтовку у бедра, и водил стволом из стороны в сторону, как будто это был садовый шланг. Винтовку он поставил на автоматический огонь. Изогнутое полотнище пламени шло в ярде от земли, слышались чьи-то вопли. Заряды в магазине кончились, Билл отшвырнул винтовку и схватился за пистолет. Двое часовых были мертвы, последний ранен. Он, однако, успел сделать по Биллу один выстрел, прежде чем тот сжег его.
— Неплохо! — сказал Билл, останавливаясь и тяжело переводя дух. — Шесть из шести.
Из колонны пленных неслись тихие стоны. Билл брезгливо оглядел трех солдат, которые не успели выполнить его команду. — В чем дело? — спросил он, толкнув одного из них носком сапога. — Никогда не бывал в переделках, а? — Тот ничего не ответил, так как это был уже не человек, а обугленная головешка.
— Никогда… — простонал второй, корчась от боли. — Позови костоправа, там в конце колонны есть один…. о-оо! И зачем я списался с «Фанни Хилл»! Доктора мне! Доктора!
Билл хмуро взглянул на три золотых шара на воротнике раненого, означавших чин 4-го лейтенанта, потом нагнулся и стер с его лица грязь.
— Ты! Лейтенант-кастелян! — зарычал он яростно и поднял пистолет, намереваясь закончить так удачно начатую работу.
— Это не я! Это не я! — стонал лейтенант. Он узнал Билла. — Офицера-кастеляна нет, его утопили в сортире! Это же я — твой добрый пастырь! Я принес тебе благословение Ахурамазды, сын мой! Читал ли ты ежедневно перед отходом ко сну «Авесту»?
— Черта с два! — воскликнул Билл. Пристрелить лейтенанта он уже не мог и отошел к третьему раненому.
— Привет, Билл… — произнес слабый голос. — Верно мои рефлексы начали сдавать… Тебя я не виню, сам оплошал, не успел выполнить команду…
— Ты чертовски прав, Смертвич, — сказал Билл, глядя в знакомое, клыкастое, ненавистное лицо. — Ты умираешь, Смертвич, ты свое получил.
— Знаю, — ответил Смертвич и закашлялся. Глаза его закрылись.
— Встать в круг! — заорал Билл. — Мне нужен лекарь! — Колонна послушно изогнулась. Все глазели, как медик осматривает раненых.
— Лейтенанту надо перевязать руку, и все дела, — сказал тот. — Просто слабый ожог. А с клыкастым парнем покончено. Он свое получил.
— А можно как-нибудь поддержать его жизнь?
— Можно, только ненадолго.
— Займись этим. — Билл оглядел пленных. — Ошейники снять можно?
— Ключей нет, — ответил здоровенный пехотинец-сержант. — Эти ящерицы забыли их захватить. Снимем, когда вернемся назад. Как это вышло, что ты рискнул своей шкурой, спасая наши? — в голосе сержанта звучало недоверие.
— Очень мне нужно было вас спасать! — рявкнул Билл. — Я подыхал с голоду и решил, что в ящиках может найтись жратва!
— Жратвы сколько хочешь. Теперь я вижу, что у тебя были основательные причины для риска, — удовлетворенно сказал сержант.
Билл вскрыл банку консервов и уткнулся в нее лицом.
Глава 5
Мертвого солдата освободили от цепи, отрубив ему голову. Двое солдат, скованные со Смертвичем, хотели поступить с ним таким же образом. Билл заспорил с ними, разъяснил, что гуманность требует спасать раненых товарищей, и после того, как он пообещал отстрелить им ноги, они полностью согласились с Биллом. Пока скованные солдаты ели, Билл срезал пару тонких стволов и соорудил из них носилки, приспособив для этой же цели несколько солдатских курток. Захваченные винтовки он вручил пехотному сержанту и нескольким солдатам-ветеранам. Одну оставил себе.
— Есть у нас шансы вернуться на базу? — спросил он сержанта, тщательно отчищавшего винтовку от грязи.
— Есть. Назад мы пойдем по собственным следам. Это будет легко — народу прошло много. Только хорошенько гляди по сторонам и, как увидишь венианца, — стреляй, иначе живыми не уйдем. Когда услышим пальбу, поищем местечко поудобнее и прорвемся. Половина шансов на успех.
— Что ж, шансы у нас сейчас не хуже, чем были час назад.
— Еще бы! Но они сильно уменьшатся, если мы тут будем долго ошиваться.
— В дорогу!
Идти по следам оказалось даже легче, чем думал Билл. Вскоре после полудня они уловили первые признаки боя — отдаленный глухой гул. Единственный венианец, которого они встретили, был тут же убит. Билл остановил колонну.
— Надо поесть. Жрите сколько можете, остальное выбросим. Передать команду по линии. Скоро снова в путь.
Он пошел взглянуть на Смертвича.
— Паршиво… — шептал тот, и лицо у него было белее бумаги. — Это конец, Билл… я знаю… никогда уж больше мне не обрабатывать рекрутов… никогда не бить морду… никогда не стоять в очереди за получкой… прощай, Билл… ты настоящий друг… так заботлив…
— Рад, что ты так думаешь, Смертвич. Может быть, и ты мне окажешь небольшую услугу. — Билл порылся в карманах умирающего и разыскал там записную книжку, открыл ее и нацарапал что-то на чистом листке. — Подпишись-ка приятель, по старой дружбе.
Огромная нижняя челюсть Смертвича отвисла, злобные красные глазки мигнули и остекленели.
— Сдох, проклятая сволочь, не вовремя, — с отвращением сказал Билл. Немного подумав, он вымазал чернилами из ручки большой палец Смертвича и прижал его к бумаге.
— Медик! — крикнул он, и людская цепь свернулась в кольцо, чтобы фельдшер мог подойти к нему. — Как ты его находишь?
— Мертв, как копченая сельдь, — было профессиональное заключение фельдшера.
— Перед смертью он завещал мне свои зубы. Видишь, тут написано. Это настоящие мутированные клыки, и стоят они приличную сумму денег. Их можно трансплантировать?
— Конечно, если вырезать и заморозить по прошествии не более двенадцати часов.
— Что ж, придется тащить тело с собой. — Билл грозно взглянул на носильщиков и похлопал по пистолету, так что те и не подумали возражать. — Позовите-ка сюда лейтенанта.
— Капеллан, — сказал Билл, показывая листок из записной книжки. — Мне тут нужна офицерская подпись. Этот сержант продиктовал мне перед смертью свое завещание, но был слишком слаб, чтобы его подписать. Однако палец он к листку приложил. Припишите внизу, что были свидетелем и что все тут легально и законно. Потом распишитесь.
— Но… я не могу этого сделать, сын мой! Я же не видел, как покойный прикладывал… аххх!
Ахнул он потому, что Билл всунул ему в рот пистолетный ствол и принялся медленно вращать его, держа палец на спуске.
— Стреляй! — сказал пехотный сержант, а трое солдат зааплодировали. Билл вытащил ствол наружу.
— Рад, страшно рад оказать тебе услугу, — воскликнул лейтенант, хватаясь за перо.
Билл прочел документ, крякнул с удовлетворением, подошел к фельдшеру и присел рядом с ним.
— В госпитале работаешь? — спросил он.
— Точно! И если попаду туда снова, то уж ни на минуту его не покину. Мне же дьявольски не повезло: подбирал раненых, когда началась атака.
— Слыхал я, что раненых отсюда не отправляют, а заштопывают и снова посылают на фронт?
— Верно. Уж такая тут война, что ее пережить невозможно.
— А может быть, иногда ранят так сильно, что беднягу приходится отправлять?
— Современная медицина творит чудеса, — туманно объяснил фельдшер, разглядывая кусок обезвоженного консервированного мяса. — Или ты сразу помираешь, или оказываешься через пару недель на передовой.
— Ну, а если у парня, допустим, оторвало руку?
— Запасными руками у нас целый холодильник набит. Пришьют новую, и ты уже в окопах.
— А ежели ступни? — взволнованно допрашивал Билл.
— Правильно, я совсем забыл. Ступней у нас маловато. Так много ребят с оторванными ногами, что коек не хватает. Этих парней уже начали вывозить с планеты.
— Слушай, а у тебя обезболивающие таблетки есть? — спросил Билл, меняя тему разговора.
Медик вытащил белую бутылочку.
— Слопаешь штуки три и не почувствуешь, как у тебя голову ампутируют.
— Давай три.
— А ежели ты увидишь парня, у которого только что оторвало ступню, то помни, что поту немедленно следует перетянуть над коленом, да потуже, чтобы кровью не истек.
— Благодарю, дружище.
— Мне это ничего не стоило.
— Пошли, — сказал сержант-пехотинец. — Чем быстрее мы отсюда выберемся, тем больше шансов вернуться домой.
Шальные пули атомных винтовок прожигали листву над их головами, гремели тяжелые орудия, грязь под ногами вздрагивала. Они шли параллельно линии огня, пока он не стих. Тут колонна остановилась.
Билл, поскольку он не был прикован к общей цепи, пополз на разведку. Вражеские позиции были слабы, и он нашел место, казавшееся наиболее удобным для прорыва. Затем, прежде чем вернуться к своим, он вытащил из кармана крепкую бечевку, которую заранее снял с продовольственного ящика, сделал чуть повыше колена турникет, закрутил его как можно туже, а потом проглотил таблетки. Затаившись за густыми кустами, он крикнул своим:
— Прямо, потом круто направо. Сворачивать возле вон той группы деревьев. Вперед-арш!
Билл вел их, пока не показались первые окопы. Тут он крикнул — Кто идет? — и бросился в густые кусты. — Чинжеры! — заорал он и сел, прислонившись к дереву. Потом тщательно прицелился и отстрелил себе правую ступню.
— Скорее! — вопил он. Раздался треск ветвей — это испуганные солдаты ломились сквозь кустарник. Билл отшвырнул пистолет, сделал несколько выстрелов из винтовки и с трудом поднялся на ноги. Теперь атомная винтовка исполняла роль костыля. Ковылять было трудно, но и идти было недалеко. Двое солдат, надо думать, новички, иначе они были бы умнее, выскочили из окопов ему на помощь.
— Спасибо, братва, — простонал Билл, падая на землю. — Все-таки страшная штуковина эта самая война.