ни на север, другие на юг, третьи на восток рассказывать миру То, Что Должно Быть Рассказано о Некоем Человеке. И их следы, расходящиеся во все стороны спицами огромного колеса, тоже замели песком ветры восхода. И был новый день. КОНЕЦ.
Молодой отец Нивен стоял, окруженный друзьями, глаза его были закрыты, щеки пылали. Внезапно он открыл глаза, как будто очнувшись:
— Простите меня.
— За что простить? — воскликнул епископ, проводя по ресницам тыльной стороной ладони, часто моргая. — За то, что в один вечер я два раза плакал? Разве можно стесняться своей любви к Христу? Да ведь вы же вернули Слово мне, мне! — который, казалось, знает его уже тысячу лет! Вы освежили мне душу, о добрый молодой человек с детским сердцем! Вкушение рыбы на берегу Галилейском — это и вправду истинная Тайная Вечеря. Браво! Вы заслужили встречи с Ним. Второе Пришествие должно произойти хотя бы ради вас одного!
— Я недостоин!
— Как и мы все! Но если бы можно было меняться душами, я бы сию же минуту, пусть на время, поменял бы свою на вашу, светлую, чистую. Может быть, еще один тост, джентльмены? За отца Нивена!
Все выпили за отца Нивена и потом разошлись; раввин и проповедники пошли вниз с холма к своим храмам, а католические священники постояли еще минутку у открытой двери, разглядывая незнакомый мир Марса, обдуваемый холодным ветром.
Наступила полночь, потом один час, два, а в три часа бездонного холодного марсианского утра отец Нивен заворочался. Невнятно шепча, заплясало пламя свечей. Прижавшись к окну, глухо застучали листья.
Внезапно очнувшись от сновидения, где кричала толпа и кто-то за кем-то гнался, он рывком сел в постели. Прислушался.
На нижнем этаже хлопнула наружная дверь.
Накинув халат, отец Нивен спустился по полутемной лестнице своего прицерковного жилища и прошел через церковь, где вокруг каждой из дюжины свечей, горевших одна здесь, другая там, разливалась маленькая лужица света.
Обходя одну за другой двери, он думал: «Какая это глупость — запирать церкви! Что в них красть?» Но все-таки шел дальше, крадучись, сквозь спящую ночь.
И вдруг увидел, что передняя дверь церкви отперта и ветер, мягко толкая, то и дело приоткрывает ее внутрь.
Поеживаясь от холода, отец Нивен закрыл ее.
В церкви кто-то пробежал на цыпочках.
Отец Нивен молниеносно повернулся.
В церкви никого не было. То в одну, то в другую сторону покачивались огоньки свечей в нишах. Ничего, кроме древнего запаха воска и ладана, непроданных их остатков со всех базаров времени и истории, других солнц и других полудней.
Он окинул взглядом распятие над главным алтарем и вдруг замер.
Он услышал в ночи, как упала капля воды, одна-единственная.
Медленно-медленно отец Нивен повернул голову и посмотрел в сторону баптистерия.
Свечей там не было, и однако…
Из глубокой ниши, где стояла купель, исходил бледный свет.
— Епископ Келли, это вы? — тихо спросил Нивен.
Он медленно пошел туда по проходу, но остановился, будто его сковал мороз…
Потому что еще одна капля упала, ударилась, перестала существовать.
Как если бы где-то капало из крана. Но ведь никаких кранов здесь не было. Не было ничего, кроме купели, куда капля за каплей падала сейчас какая-то густая жидкость, и между каждыми двумя каплями сердце отца Нивена успевало ударить три раза.
Недоступным слуху языком сердце что-то себе сказало и понеслось во весь опор, потом замедлило ход, и отцу Нивену почудилось, что оно вот-вот остановится. Он покрылся потом. Почувствовал, что не может сдвинуться с места, но двигаться было нужно, сначала одна нога, за ней другая — и вот наконец он добрался до сводчатого входа в баптистерий.
И правда, в этой комнатке, в которой должен был царить мрак, что-то бледно светилось.
Не свеча, нет. Источником света была фигура.
Фигура стояла за купелью. Капли больше не падали.
Язык у отца Нивена прилип к нёбу, глаза полезли на лоб и перестали что-либо видеть. Потом зрение вернулось, и он набрался духу крикнуть:
— Кто? Одно-единственное слово — и оно эхом отдалось во всех закоулках церкви, от него задрожали огоньки свечей, поднялась пахнущая ладаном пыль, и собственное сердце отца Нивена испугалось отзвука: «Кто?»
Свет в баптистерии исходил от бледного одеяния фигуры, стоявшей лицом к отцу Нивену. И этого света было достаточно, чтобы отец Нивен смог увидеть невероятное.
Отец Нивен смотрел во все глаза, и вдруг фигура шевельнулась. Она протянула вперед, будто положив ее на воздух, бледную руку.
Рука лежала как что-то отдельное от Духа по ту сторону купели, будто она противилась, но зачарованный и страшный взгляд отца Нивена схватил ее и потащил к себе, ближе, чтобы узнать, что в середине ее открытой белой ладони.
А в середине была видна рана с рваными краями, отверстие, из которого медленно одна за другой падали капли крови, падали и падали медленно вниз, в купель.
Капли ударялись о святую воду, окрашивали ее и расходились медленными кругами во все стороны.
Рука то появлялась, то исчезала перед глазами отца Нивена, и длилось это несколько исполненных растерянности секунд. Задохнувшись в стоне то ли изумления, то ли отчаяния, одной рукой прикрывая глаза, а другой словно отстраняя от себя видение, отец Нивен, будто пораженный страшным ударом, рухнул на колени.
— Нет, нет, нет, нет, нет, этого не может быть! Словно какой-то страшный дантист одним рывком и без анестезии вытащил у него вместо зуба сочащуюся кровью душу. Он был вскрыт, жизнь из него вырвана, а корни, о боже, корни… так глубоки!
— Нет, нет, нет, нет!
И однако — да.
Он взглянул сквозь кружево пальцев снова.
И Человек был на том же месте.
И страшная кровоточащая ладонь дрожала, роняя капли, в воздухе баптистерия.
— Не надо больше!
Рука отдалилась, исчезла. Дух стоял и ждал.
И лицо Духа было доброе и знакомое. Эти странные, прекрасные, глубокие, пронизывающие насквозь глаза были такими, какими, он знал, они должны были быть. Рот был мягок, и бледно было лицо в обрамлении ниспадающих волос и бороды. Облачен Человек был в простые одежды, видевшие берега моря Галилейского и пустыню.
Огромным усилием воли отец Нивен удержался от слез, подавил муки удивления, сомнений, растерянности, всего того, что, грозя вырваться наружу, ворочалось и бунтовало внутри. Его била дрожь.
И тут он увидел, что Фигура, Дух, Человек, Кто Бы Это Ни Был, дрожит тоже.
«Нет, — подумал отец Нивен, — с Ним такого быть не может! Чтобы Он боялся? Боялся… м е н я?»
А теперь и Дух сотрясся в страшных муках, они были как зеркальное отражение сотрясенности отца Нивена; рот видения широко открылся, глаза закрылись, и оно простонало жалобно:
— Умоляю, отпусти меня!
Отец Нивен ойкнул, и его глаза открылись еще шире. «Но ведь ты свободен, — подумал он. — Никто тебя здесь не держит!»
И в тот же миг:
— Держит! — воскликнуло Видение. — Меня держишь ты! Умоляю! Отврати свой взгляд! Чем больше ты смотришь на меня, тем больше я становлюсь этим! Я не то, чем кажусь!
«Но, — подумал отец Нивен, — ведь я не сказал ни слова! Мои губы не шевельнулись ни разу! Откуда этот Дух знает, о чем я думаю?»
— Я знаю все твои мысли, — сказало Видение, дрожащее, бледное, отодвигаясь в темноту баптистерия. — Каждую фразу, каждое слово. Я не собирался сюда приходить. Решил просто заглянуть в городок. И вдруг оказался разным для разных людей. Побежал. Люди погнались за мной. Я увидел открытую дверь. Вбежал. А потом, а потом…получилось, что я в ловушке.
«Это неправда», — подумал отец Нивен.
— Нет, правда, — простонал Дух. — И поймал меняв эту ловушку ты.
Стеная под бременем услышанного, отец Нивен ухватился руками за край купели и медленно встал, покачиваясь, на ноги. И наконец, набравшись духу, выдавил из себя вопрос:
— На самом деле ты не тот… кого я вижу?
— Не тот. Прости меня.
«Я, — подумал отец Нивен, — схожу с ума».
— Не сходи, — сказал Дух, — иначе я тоже стану безумным.
— Я не могу отказаться от Тебя, о Боже, теперь, когда Ты здесь, ведь столько лет ждал я, столько мечтал — неужели Ты не понимаешь, Ты просишь слишком многого. Две тысячи лет бесчисленные множества людей дожидаются Твоего возвращения. И это я, я встретился с Тобой, увидел Тебя…
— Ты встретился лишь со своей мечтой. Увидел то, что увидеть жаждал. За этим… — фигура дотронулась до своего одеяния, — совсем другое существо.
— Что мне делать, Боже? — закричал отец Нивен; взгляд его метался между потолком и Духом, задрожавшим от его крика. — Что?
— Отведи от меня взгляд. В то же мгновенье я окажусь за дверью и исчезну.
— И… это все?
— Очень прошу тебя, — сказал Человек. Отца Нивена затрясло, дыхание его стало прерывистым.
— О, если б это продлилось хотя бы час!
— Ты бы хотел убить меня?
— О нет! — Если ты будешь удерживать меня в этом облике, я скоро умру, и моя смерть будет на твоей совести.
Отец Нивен поднес ко рту сжатые в кулак пальцы и впился в них зубами; судорога тоски свела его кости.
— Значит… значит, ты марсианин?
— Не более того. Не менее.
— И это случилось с тобой из-за моих мыслей?
— Ты не нарочно. Когда ты вошел сюда, твоя давнишняя мечта схватила меня крепко-крепко и придала мне новый облик. Мои ладони до сих пор кровоточат от ран, которые ты нанес мне из потаенных глубин твоей души.
Отец Нивен потряс головой, он был как в тумане.
— Еще хоть немножко… подожди… Он смотрел неотрывно и не мог наглядеться на фигуру, от которой исходил бледный свет.
Потом отец Нивен кивнул, и такая печаль переполняла его, будто он меньше часа назад вернулся к себе с настоящей Голгофы. Но вот уже прошел час. И на песке у моря Галилейского гасли угли.
— Если… если я отпущу тебя…
— Ты должен, обязательно должен!
— Если отпущу, обещаешь…
— Что?