— Обещаешь снова прийти?
— Прийти? — Раз в год, о большем я не прошу, раз в год приходи сюда, к этой купели, в это же самое время…
— Приходить?..
— Обещай! О, мне обязательно нужно, чтобы это повторилось. Ты не знаешь, как это для меня важно! Обещай, иначе я не отпущу тебя!
— Я…
— Дай обещание! Поклянись!
— Обещаю. Клянусь.
— Благодарю тебя, благодарю!
— В какой день через год я должен буду вернуться?
По щекам отца Нивена катились слезы. Только с большим трудом вспомнил он, что собирался сказать, а когда заговорил, то с трудом мог себя расслышать:
— На Пасху, о Боже, да, на Пасху в следующем году!
— Очень прошу тебя, не плачь. Я приду. На Пасху, тыговоришь, на Пасху? Я знаю ваш календарь. Приду обязательно. А теперь… — Бледная рука с раной на ладони шевельнулась в воздухе, умоляя безмолвно. — Я могу уйти?
Отец Нивен сцепил зубы, чтобы не дать вырваться наружу воплю отчаянья.
— Благослови меня и иди, — сказал он.
— Вот так? — спросил голос.
И рука протянулась и коснулась его, легко-легко.
— Скорей! — крикнул отец Нивен, зажмурившись, изо всех сил прижимая к груди сжатые в кулаки руки, чтобы они не протянулись, не схватили. — Уходи скорей, пока я не оставил тебя здесь навсегда. Беги. Беги!
Бледная рука коснулась его лба. Тихий и глухой звук убегающих босых ног.
Отворилась дверь, открыв звезды, потом захлопнулась.
И эхо долго носилось по церкви, ударяясь об алтари, залетая в ниши, будто металась бестолково, пока не нашла выход в вершине свода, какая-то заблудившаяся одинокая птица. Наконец церковь перестала дрожать, и отец Нивен положил руки себе на грудь, словно говоря этим, как вести себя, как дышать, как стоять неподвижно, прямо, как успокоиться…
Потом он пошел неверными шагами к двери и схватился за ручку, обуреваемый желанием распахнуть ее, посмотреть на дорогу, на которой сейчас, наверное, никого уже нет — только вдалеке, быть может, убегает фигурка в белом. Он так и не открыл дверь.
Отец Нивен пошел по церкви, заканчивая ритуал запиранья, радуясь, что есть дела, которые нужно сделать. Обход дверей длился долго. И долго было ждать следующей Пасхи.
Он остановился у купели и увидел, что вода в ней чистая. Зачерпнул рукой и освежил лоб, виски, щеки и глаза.
Потом прошел медленными шагами по главному проходу и упал ниц перед алтарем и, дав себе волю, разрыдался. Услышал, как голос его горя поднимается ввысь и из башни, где безмолвствует колокол, падает в муках вниз.
А рыдал он о многом.
О себе.
О Человеке, что был здесь совсем недавно.
О долгом времени, которое пройдет, прежде чем снова откатят камень и увидят, что могила пуста.
О времени, когда Симон Петр снова увидит здесь Духа, и он, отец Нивен, будет Симоном Петром.
А больше всего рыдал он потому, о, потому, потому… что никогда в жизни он не сможет никому рассказать об этой ночи…
Фриц ЛейберНочь, когда он заплакал
© Р. Рыбкин. Перевод на русский язык, 1991.
Я посмотрела украдкой вниз, на две белоснежные горки с рубиновыми вершинами, упрямо выпиравшие из моей блузки. Было ясно: такие просто не могут не подействовать. И когда его большая машина с откидным верхом медленно поплыла мимо уличного фонаря, у которого я стояла, я презрительно отвернулась.
Машина дала задний ход. Я улыбнулась: мои великолепные молочные железы, как я и рассчитывала, сработали.
— Привет, красотка!
С первого взгляда я поняла: это и есть мужчина, с которым я должна установить контакт. Лицо наемного убийцы, красивое. Рост — шесть футов с лишним. В общем, вид потрясающий.
Он протянул руку, чтобы открыть низкую дверцу, но я, не дожидаясь, перепрыгнула через нее и села с ним рядом. Машина понеслась вперед.
— Как тебя зовут, роскошный мужчина? — спросила я.
Он не счел нужным ответить, хотя раздел меня глазами. Но я не сомневалась, что мои молочные железы меня не подведут.
— Красавчик Миллейн, популярный писатель, так? — с наигранной непринужденностью спросила я.
— Возможно, — бесстрастно ответил он.
— Тогда чего мы ждем? — спросила я и задела его левой молочной железой.
— Послушай, красотка, — холодно сказал он мне, — сексом и правосудием здесь распоряжаюсь я.
Его правая рука обняла меня; я покорно к нему прижалась, по-прежнему задевая время от времени левой молочной железой. Машина ускорила ход. Небоскребы по сторонам дороги уступили место траве и деревьям. Машина остановилась. Обнимавшая меня рука начала исследовать мою прекрасную фигуру, и тогда я деликатно отодвинулась и сказала:
— Красавчик, дорогой, я из Галактического Центра…
— Это журнал? Ты редактор? — выдохнул он.
— …и нас очень интересует, как сексом и правосудием распоряжаются на разных планетах, — продолжала я. — Судя по твоим романам, отношение к сексу у тебя не совсем правильное.
На лбу у него появились вертикальные морщинки в сантиметр глубиной.
— О чем это ты, красотка? — отдернув руки, злобно и подозрительно спросил он.
— В двух словах: ты, кажется, считаешь, что секс существует не для продолжения рода или взаимной радости двух существ. Ты, кажется…
Точь-в-точь, как герои его книг, он выхватил из перчаточного ящика огромный револьвер. Я мгновенно поднялась на свои нижние щупальца (сейчас у них был вид красивых женских ног). Он приставил дуло к моей диафрагме.
— Именно это я и имела в виду, Красавчик… — только и успела я сказать до того, как моя необычайной красоты диафрагма стала брызжущим красным месивом.
Я перекувыркнулась спиной через борт машины и распласталась на мостовой — привлекательный труп с задранной юбкой.
Победно фыркнув, машина тронулась с места, но я, для большего удобства вернув своей руке ее подлинный вид щупальца, крепко ухватилась за задний бампер. Миг — и я на него подтянулась и там, используя воздух и краску на багажнике как материалы, восстановила свою диафрагму, а потом сделала себе из хрома с бампера шикарное вечернее платье из серебристой парчи.
Машина остановилась у бара. Красавчик вылез из нее и вошел в бар. Я влезла в машину через сложенный верх и плюхнулась на сиденье.
Наконец двери бара распахнулись и тут же закрылись снова. Послышались шаги. Я удобно откинулась на сиденье; обтянутые серебристой тканью, мои молочные железы выглядели очень эффектно.
— Привет, Красавчик, — сказала я с нежностью (для того, чтобы ослабить по возможности шок).
Но шок все равно оказался очень сильным. Потом с наивностью, которая меня даже тронула, он спросил:
— Э-э… у тебя что, есть сестра-близнец?
— Возможно, — сказала я, пожимая плечами, отчего мои молочные железы восхитительно задвигались.
— И что ты делаешь в моей машине?
— Дожидаюсь тебя, Красавчик, — честно призналась я.
Не сводя с меня глаз, он сел за руль и спросил:
— Что ты придумала?
— Красавчик, просто я люблю тебя, вот и все.
Красавчик размахнулся и ударил меня по лицу так неожиданно, что я чуть было не забылась и не вернула своей голове ее настоящий вид моего верхнего щупальца.
— Авансы здесь, красотка, делаю я, — грубо заявил он.
И вдруг радостно улыбнулся.
— Ты только послушай, какая у меня идея для рассказа! Появляется девушка из Галактического Центра… то есть вроде как из центра Галактики, где все радиоактивно. И… один парень сходит по ней с ума. Она самая прекрасная девушка во Вселенной, но от нее идет честная радиация, и если дотронуться до девушки, то погибнешь.
— А потом?
— Все. Неужели непонятно?
Он остановил машину перед многоквартирным домом. Вылез, подошел к багажнику и окаменел: он увидел, что бампер серый, хромовое покрытие с него исчезло. Он перевел взгляд на меня: я стояла под фонарем, и серебристая парча на мне в свете фонаря ярко сверкала.
— Свихнуться можно, — нервно сказал он.
А потом нырнул в подъезд, явно чтобы от меня удрать. Но я тут же за ним последовала, и мы оказались оба в тесном лифте. И когда он открывал дверь в свою квартиру, то заметно ко мне потеплел и шлепком поощрил переступить порог.
Внутри все оказалось таким, как я себе представляла: тигровые шкуры, козлы с ружьями, распахнутая дверь в спальню, бар, книги в кожаных переплетах, написанные хозяином квартиры, огромный диван, застланный шкурой зебры…
…а на шкуре — красивая блондинка в прозрачном неглиже: лицо у блондинки было ледяное.
Я остановилась в дверях как вкопанная: он оттолкнул меня и прошел вперед.
Блондинка уже соскочила с дивана. Из ее ледяных глаз смотрела смерть.
— Подлец! — процедила она сквозь зубы.
Ее рука исчезла под неглиже. Рука красавчика — под левым бортом пиджака.
Даже не успев об этом подумать, я вернула своим рукам их настоящий вид — верхних спинных щупальцев, схватила одним красавчика, другим — девицу за локоть и резко дернула. Оба испуганно обернулись, но увидели только, что я стою спокойно в двадцати футах от них: я превратила щупальца снова в руки так быстро, что Красавчик с девицей ничего не заметили.
— Чтоб духу этой бродяжки здесь не было, — бросила я презрительно и направилась к бару.
— Осторожней на поворотах, красотка, — предостерёг он меня.
Я выпила залпом литр виски и, не поворачивая головы, спросила:
— Бродяжка все еще здесь?
— Осторожней на поворотах, красотка, — повторил он.
— Молодец, Красавчик! — воскликнула блондинка.
— Подлец! — парировала я и, будто за оружием, сунула руку себе под подол.
Пушка Красавчика издала звук, похожий на кашель, а я уже сдвинула голову на дюйм, чтобы пуля попала мне точно в правый глаз: заодно она превратила в кашу мой затылок. Я подмигнула Красавчику левым глазом и упала спиной в темноту спальни.
Лежа на полу, я за семнадцать секунд восстановила глаз и затылок. Потом встала, шагнула в комнату и спросила Красавчика:
— Сколько раз придется напоминать тебе насчет бродяжки?