Боль заколола изнутри и в горле пересохло, словно одни только мысли о прошлом вызывали жажду. Лабарту невольно пошел быстрее. Он пытался не смотреть на прохожих, но вспыхивающая под кожей кровь притягивала взгляд. Солнце уже опустилось за крыши домов, и лучи его не могли помочь.
Это мой город…
И, словно в ответ на неотступную мысль, в голове зазвучал голос из воспоминаний.
«Когда придешь в чужой город, найди хозяина, и тогда проси…»
Такой знакомый и близкий голос, что на глаза навернулись слезы.
— Да, Тирид. — Лабарту сам не заметил, что говорит это вслух. — Я знаю, теперь у Лагаша другой хозяин. Я знаю…
Он чувствовал звон чужой силы — сияющей и ровной. Да, здесь жил экимму, уверенный и сильный, и город принадлежал ему по праву. И, словно следуя за солнечным лучом, Лабарту свернул за угол, прошел по узкой улице, а потом переулками — и вышел на площадь.
Шум слышен был издалека, но теперь накатил, словно морской прибой.
Здешние и чужеземные торговцы, мастерские под открытым небом, мелькание простых и богатых одежд, гул голосов, крики ослов и блеянье овец… Лабарту уже не мог различить лиц в толпе, не понимал, где мужчины, где женщины, где дети, — он видел лишь ток крови, завораживающий, сводящий с ума. И над площадью — закатное небо.
Из-под ног с мяуканьем метнулась серая кошка, и Лабарту вынырнул из забытья, обернулся и увидел женщину.
Она стояла поодаль, смотрела на него изучающе, ждала. Тонкое полотно одежд струилось по ее телу, на запястьях и предплечьях сияли браслеты, длинные серьги касались плеч. Она была смуглой и черноглазой, красивой и зрелой. Лишь одно портило ее лицо — старый шрам на левой щеке, белый след на темной коже.
Она стояла у порога, а позади дверная занавесь чуть приметно колыхалась от сквозняка. Косяки и стены были расписаны знаками Инанны, и из курильницы на уличном алтаре поднимался благовонный дым.
Лабарту подошел и поклонился. Это к ней вел солнечный луч, это ей принадлежала кровь Лагаша.
— Похоже, жажда взяла тебя в плен, — проговорила женщина, не переставая улыбаться.
Ждали ли она нападения? Сочла ли чужака врагом? Лабарту не мог сказать. Глаза ее были слишком темны — если и мелькнула там тень настороженности, как разглядеть? А голос звучал спокойно, без вызова и насмешки.
— Я Лабарту, хозяин Аккаде, — сказал он. — Я сегодня приплыл, а завтра утром покину Лагаш.
Женщина подняла руку, отвела волосы с лица, и браслеты со звоном скатились к локтю.
— Я Инанна-Атума. — Теперь ее взгляд словно бы стал легче, а голос — глубже. — Хозяйка этого города.
Хозяйка этого города.
За спиной шумела площадь. Жажда острыми песчинками царапала горло.
— Прошу, разреши мне пить кровь на своей земле, — проговорил Лабарту, не отводя взгляда.
Инанна-Атума вдруг улыбнулась, широко, обнажив клыки. А потом подалась вперед и взяла Лабарту за руку, потянула к себе.
— Только ли крови ты хочешь? — спросила она, и в словах ее звенел смех.
Руки ее были уверенными и нежными, полные губы манили.
Лабарту улыбнулся в ответ.
— Мужчины не могут скрыть от меня своих желаний, — продолжала хозяйка Лагаша. — Если оставишь подношение на алтаре Богини, я одарю тебя ее милостью.
— У меня есть золото, — кивнул Лабарту и на миг закрыл глаза. Ее волосы пахли благовонными травами и сладким маслом. — Есть серебро и лазурит… Но сперва мне нужна кровь.
Инанна-Атума засмеялась, звонко, запрокинув голову.
— У меня есть жертва для тебя! — воскликнула она, и, не дав ответить ни слова, потянула за собой в дом.
Они миновали внутренний двор, где уже царили сумерки, и оказались в малом святилище. Огонь трепетал в медных и каменных плошках, в углах дрожали тени. У дальней стены стояла статуя богини — украшенная тканями и драгоценностями в неверном свете она казалась почти живой — и Лабарту положил перед ней свое подношение.
— Сейчас ты утолишь свою жажду, — пообещала Инанна-Атума. — Подожди.
Потом повернулась и скользнула к двери. И походка ее была такой стремительной и легкой, а браслеты на запястьях и щиколотках звенели так напевно… Лабарту не сумел удержать слова, они вырвались сами собой:
— Ты танцуешь?
Инанна-Атума оглянулась, застыв на пороге.
— Все жрицы Инанны танцуют, разве ты не знаешь? — проговорила она. — Подожди, я сейчас вернусь.
Лабарту кивнул и опустился на циновку. Закрыл глаза, пытаясь не замечать иссушающий холод жажды.
Она танцует.
Это Лагаш.
И, против воли, воспоминания потекли одно за другим, и остановить их не было сил.
Он увидел ее в полнолуние, в праздник. Она танцевала на вершине лестницы перед храмом, под музыку флейт, барабанов и гонгов. Украшения сияли, развевались полы вышитой одежды. Шубад, жрица Нанше. Она была на восемь лет старше Лабарту и казалась ему сейчас самой прекрасной женщиной в мире.
Он думал: «Я демон Лагаша, никто не посмеет отказать мне», но сердце билось часто-часто.
На следующее утро Лабарту отыскал ее. Знал, что каждый день возлагают на алтарь Нанше свежие цветы, и собирать их — работа храмовых женщин. Потому дождался, когда Шубад выйдет из храма, и остановил ее в безлюдном переулке.
Шубад сменила платье — вместо праздничного наряда оделась в простую льняную рубаху. Украшений на ней почти не было и волосы, вчера волнами взлетавшие под звуки музыки, сегодня были свернуты в узел и заколоты на затылке.
Но Лабарту не перепутал бы ее ни с кем, она казалась ему прекрасней всех женщин Лагаша.
Шубад испуганно замерла, когда он оказался рядом. А когда сказал, что ему нужно от нее, — побледнела и отступила на шаг, судорожно сжимая амулет на груди.
— Я не стану пить твою кровь, — сказал ей Лабарту. — Клянусь, даже если тебя приведут как жертву, не стану. Никогда.
Тогда Шубад улыбнулась и взяла его за руку. Пальцы ее чуть приметно дрожали, но голос звучал спокойно.
— Если так, я пойду с тобой, — проговорила она. — С радостью.
И он сдержал свое слово.
И не намерен был нарушать его и впредь.
Я не стану пить кровь тех, кто дарит мне любовь.
Инанна-Атума вернулась и привела с собой юную жрицу. Та шла медленно, словно воздух в доме превратился в теплую воду, взгляд был подернут поволокой, устремлен в никуда. Покорная жесту старшей, девушка опустилась на колени возле Лабарту.
— Твоя жертва? — спросил тот и поднял руку девушки. В полумраке ее кровь сияла ярче пламени светильников, торопливыми искрами бежала под кожей.
— Пей! — засмеялась Инанна-Атума. — Все люди под этой крышей — мои жертвы.
В крови был странный привкус, терпкий и сладкий одновременно. Лабарту оторвался от жертвы и поднял взгляд на Инанну-Атуму.
— Что с ней? — спросил он. — Ее кровь…
Он не договорил — вдруг заметил, что потолок чуть заметно качается, а стены словно бы плывут. По телу разливалось тепло, а сердце заполняла радость.
Инанна-Атума засмеялась.
— Гостям этого дома мы подносим вино Инанны, — проговорила, привычно перевязывая запястье младшей жрицы. — Чтобы души их были легки и радостны. Она выпила вино и поднесла его тебе. Разве могла я лишить гостя причитающегося ему угощения?
Лабарту засмеялся. Инанна-Атума поманила, и он пошел следом. Пол, казалось, ускользал из-под ног, словно не по дому они шли, а по палубе корабля.
Инанна-Атума привела его в комнату, где лежали разноцветные покрывала и подушки, и благовонный дым поднимался к потолку. Там она погасила светильник и сбросила одежду.
Украшения жрицы звенели в темноте, поцелуи были горячими, а страсть — раскаленной, как жаркий полдень. И в этот миг Лабарту не помнил ни Лагаша, ни Аккаде, ни обещаний, ни даже собственного имени. Все померкло, осталась лишь эта женщина, чья любовь сжигала его, словно пламя.
Лабарту открыл глаза. Сквозь отверстие в потолке видны были звезды. Ночь? Сколько времени прошло? Он не мог сказать.
Женщина, лежавшая в его объятиях, шевельнулась. Лабарту отвел волосы с ее лица, прикоснулся к щеке. Шрам был выпуклым, неровным на ощупь.
— Серебро? — спросил он.
Инанна-Атума качнула головой. Лабарту отвел руку, уже жалея о своих словах. Разве спрашивают о таком? На запястье у тебя шрам от серебра, что ты ответишь тому, кто спросит?
— Раньше, — отозвалась жрица, и голос ее звучал спокойно. — Когда я еще была человеком. — Она помедлила мгновение, а потом продолжила: — Я была младшей женой своего мужа, но старшая не родила ему детей, и мои сыновья стали наследниками. Но все же собаки его чаще слышали от него доброе слово. Он не любил меня. Но я другой жизни не знала.
Инанна-Атума говорила спокойно, словно и не о себе рассказывала, а о ком-то, чья жизнь завершилась давным-давно. О ком-то ей почти незнакомом.
— Ты не из земли черноголовых, — уверенно сказал Лабарту.
Ему показалось, что она удивилась. Приподнялась на локте, всматриваясь в его лицо.
— Да… Я жила далеко отсюда, за Евфратом. Люди моего народа похожи были на тех, что поселились на севере.
Жрица задумалась, вспоминая, и Лабарту продолжил за нее:
— Ты жила в шатре, муж твой владел стадами. Вы кочевали в степи, и бывало, случались сражения — из-за колодцев и из-за хороших пастбищ…
— Ты жил там? — Инанна-Атума вновь легла рядом. Руки ее коснулись волос Лабарту, принялись перебирать пряди.
— Расскажи про шрам, — попросил он.
— Мой муж часто бил меня. Это след его гнева. Мне было очень больно и страшно, и я думала: «Пусть же он убьет меня, пусть прекратится эта жизнь».
Она говорила легко, без тени былого страдания, но Лабарту словно наяву увидел женщину, стоящую на коленях у входа в шатер. Она закрывала лицо руками, но кровь струилась из-под ладоней, текла по шее, и рубаха на груди промокла, стала красной…
— В тот день я узнала, что старшая жена моего мужа — экимму, — продолжала Инанна-Атума. — Она сказала, что моя кровь взывает к ней, и обратила меня.