Такого племени не встречал здесь прежде…
В степи всегда кочуют народы, одни исчезают, уходят, приходят другие, приносят своих богов и звуки новой речи… Но кем бы ни были — иноземные обычаи легко перенять, легко стать одним из них.
Нет.
Лабарту одним глотком осушил чашу, и человек сидящий рядом засмеялся одобрительно, вновь подлил пива.
И здесь, за Евфратом, и между Тигром и отрогами Загроса, — нет тут Ашакку. Ушла… А потому и я… не останусь.
От порыва ветра взметнулось пламя, затрещали, посыпались искры. Лабарту не отвел глаз от огня. Смотрел в жаркую глубину и, сам того не замечая, мыслью тянулся к сердцу, касался тех, кого оживил своей кровью.
Зу предала его и отвергла, но не исчезла, — вот ее свет в груди, красивый и жесткий, и…
…Лучше не думай…
Ишби, теплый, словно огонек светильника темной ночью.
Ашакку, радостью заполняющая сердце.
И пепел, пустота, там, где была Кэри.
Я один. И буду один… так лучше.
— Но куда идешь ты, один, без дороги, ночью?
Сперва решил — слова эти звучат внутри, пришли из глубины прошлого. Но голос был непривычным, чужим, — и Лабарту понял, что вопрос задает молодой кочевник, сидящий по правую руку.
— В Угарит, — ответил Лабарту и прибавил, не дожидаясь новых распросов: — Срочное дело зовет меня в путь, потому уйду сегодня же, до рассвета.
И снова повернулся к костру, стал смотреть на всполохи огня.
Не останусь в степи, хочу уйти подальше от Баб-Илу… Так почему бы не Угарит? В этом городе не был никогда, но там море…
Воспоминания отозвались голосом теплого прибоя, шорохом волн на песке у священного города Эреду. И из дальней дали затихающим эхом пришли слова старой жрицы.
«Ты еще молод, — сказала она. — Еще встретишь то, что назначено тебе судьбой».
Рассветные лучи падали на галерею дворца, стены и пол окрашивали золотисто-алым. Ишби смотрел под ноги, и пусто было в голове, лишь одна мысль крутилась, не желала уходить — думал о том, не упали ли капли крови, не остались ли пятна на ровной кирпичной кладке.
Облизнул губы и понял — вкус, еще несколько мгновений назад казавший чужим, уже впитался в сердце. И сила Хинзу не давила больше, стала привычной, а тоска покинула душу, словно Лабарту был близко, а не в дальнем пути.
У меня теперь другой хозяин. Кровью мы обменялись и связаны отныне.
Поднял голову, взглянул на Хинзу. Тот улыбался, но от этого лицо его не становилось мягче.
— Благодарю тебя. — Ишби поклонился, как принято было кланяться во дворце. — Темнота ушла из моего сердца вместе с рассветом.
Новый хозяин хлопнул его по плечу и рассмеялся.
— Если ты боялся, то боялся зря! — сказал Хинзу. — Ты рассказал ему, и это пошло нам на пользу. Он ушел, и власть сама пришла ко мне. И ты, как был, так и остался обращенным хозяина города.
Зу засмеялась вместе с Хинзу, а Ишби стоял, не находя ответа.
Затем хозяин Баб-Илу повернулся и, откинув занавесь, исчез в глубине дома. Зу ускользнула следом, но вскоре возвратилась. В утреннем свете кожа ее казалась медной, а губы — темными, почти до черноты.
— Я думал, — тихо проговорил Ишби, — вы станете сердится на меня.
Зу улыбнулась, не обнажая клыков, и наклонилась, положила ладони ему на плечи. Прикосновение ее было мягким. Ишби закрыл глаза.
Моя сестра. Я был прав, что остался здесь.
— Не печалься, — шепнула Зу. Голос ее струился, как тонкая ткань на ветру, как дым от воскурений в храме. — Лабарту слишком слабый для этого города. Он сам знал это, и потому бежал.
Ишби вздохнул, высвободился из-под ее рук, подошел к краю галереи.
Солнце поднималось над городом, и тяжелый, многоголосый зов гонгов встречал его. Столько храмов вокруг, столько жрецов славящих наступление утра…
— Нет, — сказал Ишби, глядя на восток. — Он ушел, потому что здесь он чужой.
Эпилог
Ветер не утихал, трепал одежду и волосы, солеными брызгами оседал на губах. Парус раздувался, рвался в небо, и палуба качалась, ускользала из-под ног. А сердце колотилось неровно и часто, — ведь вокруг было море, пенилось гребнями, шумело, тучи становились все темнее, и молнии вспыхивали у горизонта.
Лабарту покрепче схватился за борт, запрокинул голову. Берег стал смутным, едва различимым, и казалось, — всюду море, бушующая вода и соленый ветер. И буря все ближе, вот-вот подхватит лодку, и не будет земли, лишь волны, все выше и выше, и раскаты грома над головой.
Лабарту сам не заметил, что смеется.
Глава мореходов что-то крикнул ему на языке Аккаде — но слова рассыпались, тонули в грохоте и брызгах.
Другое море… Если б можно было вечно плыть здесь, в шторм…
Один из гребцов схватил Лабарту за плечо, торопливо говорил что-то, указывал на навес, пытался объяснить. Но речь его была речью прибрежных городов, и Лабарту терялся в ней, не понимал значений.
И потому лишь вновь засмеялся, мотнул головой, пытаясь объяснить: какой бы страшной ни стала буря, он останется здесь, у борта, и не случится ничего, нечего бояться.
Гребец махнул рукой и поспешил к мачте, — там уже отвязывали веревки, сворачивали парус. На корме рулевые перекликались в тревоге, — но лодка не слушалась их, взлетала и падала, крутилась.
Молния полыхнула совсем рядом, разрезала небо. И следом за ней накатил гром, оглушительный, близкий. Дождь обрушился тугими струями, и мгновенно промокла одежда, борт стал скользким, и весь мир наполнился бушующей водой.
Глава мореходов снова кричал, и теперь Лабарту разобрал его слова.
— Моли своих богов! Пусть уберегут корабль! Такая буря!..
Бога этого моря зовут Яму… но я знаю… никакие молитвы не нужны сейчас…
Буря отгремела и стихла, и лодка вошла в гавань до того, как солнце скрылось за гранью вод. За ночь Лабарту успел обойти город, а к рассвету, в условленный час, вернулся на корабль.
Город назывался Цур, и похож был на прочие города побережья. Так же мал он был и хорошо укреплен, так же наполнен моряками и торговцами, на том же языке здесь говорили и жили те же люди. И ничто не коснулось здесь души, ничто не позвало остаться в тесной путанице улиц, среди каменных стен.
Потому Лабарту вновь стоял на палубе корабля, и смотрел, как уплывает Цур: все меньше становится крепость, а гавань превращается в мешанину цветных пятен, а потом и вовсе исчезает, делается неразличимой.
Лабарту отвернулся, взглянул вперед. Море казалось почти неподвижным, и ветер, вчера бушевавший с таким неистовством, сегодня едва наполнял парус. Гребцы налегали на весла, снова и снова, и корабль шел, уверенно и ровно.
Солнце поднималось все выше, и сквозь соль моря и запах пота, текущего по телам людей, пробивался другой привкус, — аромат хвойного леса, растущего по склонам гор. Высокие деревья, красивые и звонкие, превратились в этот корабль, и ни море, ни ветер не смогли изгнать запах кедра.
Под навесом и возле тюков с грузом сидели путники, как и Лабарту заплатившие за путь по морю. Одни плыли от самого Угарита, другие поднялись на корабль в Цидоне и Цуре. Беседовали меж собой, но не пробовали подойти к Лабарту, не пытались заговорить с ним.
И он был рад.
Прохладный ветер касался лица, море переливалось, — гневное вчера, спокойное сегодня, — и не было нужды ни в словах, ни в мыслях, и воспоминания не приходили, спали в глубинах души.
Если бы только можно было плыть и плыть…
Он нашел этот корабль в Угарите — выбрал тот, что шел дальше всех, и заплатил назначенную цену, не торгуясь. Дни проходили, берега менялись, менялся ветер, в три гавани заходила лодка, но ни в одной Лабарту не захотел остаться.
Все города эти, как братья и сестры, похожи…
Угарит был самым большим из них, и самым могущественным, и Лабарту пробыл там семь дней, полную неделю. И за неделю успел вдосталь набродиться по тесным, узким улочкам, обойти весь город вдоль и поперек. Но куда бы ни шел, к вечеру вновь оказывался на причале, провожал солнце, смотрел, как море пылает в закатных лучах.
Люди здесь не жили войной, ремесла и торговля были им ближе, но город словно бы вечно ждал нападения, — с суши ли, с моря… Изобильный и гостеприимный город, но странный, и столь же странным был его хозяин.
Нур-Айя хотел повидать хозяина Угарита, Лабарту помнил об этом, и втайне наделся встретить брата Илку по дороге, или в городе. Но, должно быть, тот замешкался в Баб-Илу или избрал другой путь.
«Он верховный жрец города», — так говорил Нур-Айя, и это оказалось правдой. Но при том хозяин Угарита дорожил своим местом среди людей, и управлял делами города.
Как Хинзу и Зу, они хотят того же.
Думать об этом было неприятно, и так же тяжело было разговаривать с верховным жрецом. Лицо его скрывал причудливый узор, но силу скрыть ничто не могло. Этот экимму могуществом намного превосходил Лабарту, но с виду был невзрачен и вел безумные речи. Но в гостеприимстве был безупречен, звал остаться, и многократно называл Угарит лучшим среди городов.
Если и есть у него тайное знание, которое ищет Нур-Айя, то мне оно не нужно.
Потому, получив дозволение пить кровь, Лабарту простился с хозяином города, и не заходил больше ни в его дом, ни в храмы.
Здесь жили и другие экимму. Двоих старших обращенных верховного жреца Лабарту видел лишь мельком, а с младшим легко завязалась беседа, и один из дней Лабарту провел в его доме, и разговоры были долгими.
Младшего звали Барка. Свободу он обрел совсем недавно, но все же казался старше других пьющих кровь в этом городе. И стены Угарита, казалось, тесны ему, — слишком высоким он был, слишком красивым, не похожим на уроженцев этих мест. И обращенный у него уже был, — со здешним именем, но по виду из дальних, северных мест.
За разговором вечер тянулся медленно, огонь дрожал в светильниках, пламенные тени скользили по стенам. Барка спрашивал про другие страны, про места, где побывал Лабарту, но говорить было трудно, снова и снова мысли возвращались к Баб-Илу. И начинал рассказывать, и не мог договорить, слова ловил на ощупь и замолкал. И когда ночь вступила в свой самый темный час, и душа потерялась в ней, тогда сказал: «И я знаю теперь… что счастья в любви не может быть». И, глядя на обращенного Барки, думал: Высшая радость — оживлять своей кровью… Но у меня обращенных не будет б