Шестая галерея – никакая не галерея, а бывшая автомастерская, переустроенная под богемные нужды. В назначенный день прибыл и Керуак – он ничего не читал, но без дела сидеть не собирался. Во время чтений он собирал деньги на выпивку, был, так сказать, официальным виночерпием вечера (пили калифорнийское бургундское, как мы уже знаем).
Когда все собрались, Рексрот позвал на сцену Ламантия, тот читал первым. За ним шел Макклур, за ним Уэйлен. Затем вышел Аллен и начал читать «Вопль». Очевидцы ответствуют, что это было так грандиозно и волнительно, что историчность момента почувствовалась сразу же. Аллен очень нервничал, к тому же он перебрал с выпивкой, поэтому поначалу читал тихо и несобранно, однако быстро раскачался, набрал громкости и ритма, что не замедлило передаться публике. Помог и Керуак – он стал подбадривать Аллена из толпы и выкрикивал «Давай!», причем попадая этим точно в ритм, так, что этот живой бит подхватили все слушатели в зале. В какой-то момент всё стало походить на рок-концерт в его протоверсии.
После чтений все пошли праздновать и веселиться. Видимо, только прагматичный Ферлингетти думал о делах. Сразу по прибытии домой он написал Гинзбергу письмо: «Я поздравляю тебя с началом великой карьеры. Когда я могу получить рукопись?» Началось.
Корпорация «Святые Моторы»
Возможно, если бы он не был поэзией, он стал бы политикой. Нет сомнений, что перед нами манифест бит-поколения со всеми сущностными чертами, положенными манифесту: он заявляет свой предмет, то есть героя-хипстера, героя-битника, он описывает этот предмет, он, наконец, отличает этот предмет от того, что ему противоположно. Это к тому же настоящая декларация: отныне поэтическая форма будет именно такой, в обратном случае она будет фальшивой и служащей старым умершим богам. Третьего не дано.
«Я видел как лучшие умы моего поколения пали жертвой
безумия, как
расхристанные и нагие они брели на заре по негритянским
кварталам в поисках бешеной вмазки,
ангелоголовые хипстеры, горящие жаждой древней
божественной
связи с искрящей звездами динамо-машиной скрытой
в механике ночи,
как нищие, оборванные, обдолбанные, с пустыми глазами
сидели и
курили в сверхъестественном мраке на квартирах
без отопленья и
парили над крышами городов погрузившись в созерцание
джаза,
как в окрестностях Эл обнажали мозги перед небом и видели
ангелов Магомета и, прозрев, гуляли, пьяно шатаясь,
по крышам
жилых строений,
как шли коридорами университетов с нездешним
сияньем в глазах,
бредя Арканзасом и трагедией в духе Блейка среди студентов,
вернувшихся с фронта,
как их изгоняли из институтов за шизу и расклейку
непристойных
стихотворений на окнах собственных черепушек,
как ютились в неухоженных комнатах в одном исподнем,
сжигая
деньги в мусорных ведрах и вслушиваясь в Ужас за каждой
стеною,
как их вязали, поросших лобковой шерстью, с поясами,
набитыми
марихуаной, купленной в Ларедо для дружков из Нью-Йорка,
как жрали пламя в дешевых ночлежках или хлестали
скипидар в
Парадайз-аллее, смерть, или чистилище для нагих торсов
ночь за
ночью при помощи снов, наркоты, кошмаров наяву, алкоголя,
хуя и
бесконечных яиц, несравненные слепцы…»[70]
Кто они, эти юные ангелоголовые хипстеры, которых поет Гинзберг, как когда-то Уолт Уитмен пел миру самого себя и в самом себе – всех прочих? Новая жизнь и молодость мира, люди сегодняшнего дня, внезапно нашедшие себя в многомиллионном городе, электрифицированном, загазованном, громыхающем, нашедшие себя среди иссушенных старческих лиц, изнуренных невыносимой жизнью, среди бесконечной войны, у которой нет рационального смысла, но есть множество эмоциональных поводов, нашли себя на руинах великой культуры, которая нынче не стоит всех своих промышленных отходов, на улицах, кричащих от немоты, в домах и квартирах, изъеденных молью конвейерного потребления, в радио- и телеэфире, создавших святое писание лжи и рекламы, нашедших себя изначально униженными и ненужными, использованными до применения, мертвыми, едва родившись, безумными до первого слова, непригодными до того, как они научатся ходить. Нашедшими себя среди этого – а продолжать можно долго, достаточно просто смотреть по сторонам и давать этому миру имена, – и тут же от неизбывного отчаянья, которое чище, честнее смолоду, бросившиеся восвояси, в бегство длиною в жизнь, чаще короткую, чем как у всех, в самое никуда, главное же – откуда.
Они убегают из ада, который со времен «Бесплодной земли», а прошло лишь одно поколение, из серого и банального превратился в красный, палящий, огнедышащий – в вечную юность первого порыва, в эксцесс и бунтарство, благо им открыты крыши, от которых ближе к небу, а там, внизу, копошатся черви в обличиях нормальных людей за обеденными столами, за телевизорами, в кроватях, в гробах. Нацеленные в самое небо, ангелоголовые хипстеры открыты всему, у них нет никаких барьеров, ни внешних, ни внутренних, и даже их черепные коробки разверсты в неизвестную даль, дабы впустить туда всё, что сделает эту никчемную жизнь настоящей. Здесь складывается катехизис бунтарства на ближайшие полвека, и больше – вплоть до нашего дня, в котором едва ли что-то изменилось.
Эти ангелы на крышах открыты по меньшей мере всей совокупности опыта прошлого, смешанного в причудливых комбинациях, в немыслимых дозировках, без меры, без критического разбора:
«…как уходили в никуда, в дзен, в Нью-Джерси, оставляя
за собой след
из двусмысленных почтовых открыток с видами
Атлантик-Сити,
страдали от арабской потливости, танжерской ломоты,
китайской
мигрени, оставшись без героина в угрюмой меблирашке
где-то в
Ньюарке,
как бродили в полночь по железнодорожным путям, не зная
куда
податься, а потом уходили куда-то так и не разбив ничье
сердце,
как раскуривали сигареты в товарных вагонах товарных
вагонах
товарных вагонах грохочущих по снежным полям
к одиноким
фермам в дед-морозной ночи,
как изучали Плотина Эдгара По Святого Иоанна Креста
телепатию
и бибоп-кабаллу потому что космос инстинктивно
вибрировал у них
под ногами в Канзасе,
как блуждали одиноко по дорогам Айдахо в поисках
призрачных
индейских ангелов которые были не кто иные как призрачные
индейские ангелы…»[71]
Молодые бунтари со вскрытыми черепами открыты по большей части аффекту: наркотикам, алкоголю, дикой ночной жизни, сексу. Конечно сексу. В первую очередь и в больших количествах – сексу:
«… не повинные в никаких преступлениях,
кроме пьянства и воинствующей педерастии,
как выли, упав на колени в подземке и как их стаскивали
с крыш,
размахивающих гениталиями и манускриптами,
как давали в жопу праведным мотоциклистам и визжали
от радости,
как сосали и давали сосать серафимам в человеческом облике,
матросам, познавая нежность Атлантики и Карибского моря,
как вставляли и утром и вечером в розариях и на лужайках
общественных парков и на кладбищах даря свое семя бесплатно
всем кто встретился на пути…»[72]
Как и сегодня, тогда за такое где-то сажали, где-то рубили головы, и мир наш едва ли изменился в лучшую сторону. И поэтому ангел, он же хипстер, делает это: он плюет в лица тех, кто готов оправдать свой садизм изощренной традицией, тех, кто стаскивает ангелов с крыш. Они, эти ангелы, делают всё в точности до наоборот: если кто-то говорит им, что можно, они обязательно сделают то, что нельзя. В этом смысл их бунта – он не устанавливает новых ценностей, нет, с них довольно всяких ценностей, которые загнали их на крыши, которые стащили их с крыш; они отрицают всякие ценности, потому что в самой идее ценности есть врожденный порок, есть насилие и господство сильного над слабым, хозяина над ущемленным, общего над частным – во всех его безумных и необобществляемых проявлениях.