Ближе к полуночи в погреб, все еще полный убитых и раненых, вошел охранник и увел Мак-Кауна на командный пункт Пейпера, находившийся через дорогу. Американец напрягся и приготовился снова честно отвечать только на три вопроса: «Ваше имя?», «Номер?» и «Звание?». Но встреча с командиром боевой группы оказалась для Мак-Кауна сюрпризом. Пейпер не предпринимал никаких попыток вытащить из старшего из его узников какую-либо информацию. Казалось, ему просто хочется поговорить. Позже Мак-Каун часто удивлялся, что же побудило Пейпера вызвать его тогда — может быть, тот педантичный немецкий дух, который не терпит недоговоренности?
Так началась долгая беседа в сером маленьком подвале под регулярные разрывы американских снарядов, которые служили в ней вместо точек и запятых, заставляя словоохотливого немца делать паузу в речи.
Фанатизм немца поразил Мак-Кауна. Пейпер представлял собой квинтэссенцию всего, что американцев учили ожидать от нацистского солдата. Отметив: «Мы не можем проиграть! В новой резервной армии Гиммлера столько новых дивизий, что вы, американцы, даже не поймете, откуда только они взялись!», полковник перешел к своей преданности нацистской идее в целом:
— Да, я согласен, мы совершили много ошибок. Но давайте подумаем о великом благе, которое творит Гитлер! Мы уничтожаем угрозу коммунизма, мы сражаемся за вас! А концепция фюрера о единой, более продуктивной Европе? Разве вы не понимаете, каким благом это будет? Мы оставим все лучшее, что есть в Европе, и уничтожим все худшее!
Далее Пейпер перешел к описанию того, с каким энтузиазмом встречали немецкое вторжение в других европейских странах. Повсюду миллионы европейцев — французов, бельгийцев, голландцев, норвежцев, финнов — принимали идею единой Европы, провозглашенную фюрером, и охотно объединялись против советской угрозы. Мак-Каун этого не мог знать, но Пейпер к тому времени плотно сидел на крючке новой линии геббельсовской пропаганды, в которой, в свете того, что Германия проигрывала войну, старая «германская» концепция уступила место новой идее «крестового похода» Западной Европы против русских недочеловеков.
Но даже не зная источника энтузиазма Пейпера по поводу «крестового похода», Мак-Каун понимал, что немец говорит фанатично и искренне. К рассвету американец, к собственному удивлению, стал чувствовать, что его изначальная холодность превращается в некое подобие симпатии. Молодой, всего на пару лет старше самого Мак-Кауна, немецкий полковник уже успел обрести гораздо больше военного опыта, сохранив при этом чувство юмора, культуру поведения и недюжинный интеллект, выгодно отличаясь этим от многих равных ему по званию офицеров американской армии. Слушая Пейпера, Мак-Каун все никак не мог понять, почему же человек такого уровня поддался грубой лжи нацистов.
Но в первую очередь его волновала судьба ста пятидесяти американских пленных, находившихся во власти Пейпера. Мак-Каун был уже уверен, что это именно люди полковника расстреляли множество безоружных американцев, сдавшихся в плен в Бонье, и боялся, что подобное может повториться и здесь, особенно учитывая, что заносчивые, а то и истеричные солдаты, которых американец успел тут увидеть, не производили впечатление адекватных людей. Однако поднять этот вопрос напрямую Мак-Каун не решился и вместо этого спросил о жестоком обращении с русскими военнопленными на Восточном фронте.
Пейпер усмехнулся.
— Вас бы на тот Восточный фронт, — страстно заговорил он. — Тогда у вас бы не было вопросов о том, почему нам пришлось нарушить все законы ведения войны. Русские не имеют никакого представления о том, что такое Женевская конвенция. Думаю, вы, американцы, когда-нибудь узнаете об этом на собственной шкуре. А то, что на Западном фронте мы ведем себя вполне корректно, вы не можете отрицать!
Мак-Каун почувствовал себя более уверенно и решил перейти напрямую к главному.
— Полковник Пейпер! — сказал он. — Вы можете лично мне поручиться, что не нарушите законов ведения сухопутной войны?
Пейпер серьезно посмотрел на пленника.
— Даю вам слово, — ответил он.
Ночь была долгой, и единственное, что помогало собеседникам не уснуть, это пара кружек эрзац-кофе. Но сейчас Мак-Каун чувствовал себя лучше всего с самого момента пленения. Он пытался получить от Пейпера какую-нибудь информацию, а тот рассыпался на великолепном английском о новом чудо-оружии, которое фюрер обещал немецкому народу, и о том, что скоро наступление немцев продолжится до самого стратегического порта. Но Мак-Каун понял, что сам Пейпер не верит в победу. Он выполнял свою работу и делал это чертовски хорошо, как и положено солдату. А это означало для американца не только то, что Пейпер в глубине души не верит в то, за что воюет, а значит, нацистская машина прогнила до основания, но и то, что полковник уж точно постарается сдержать свое обещание не причинять вреда пленным.[37]
Сквозь щели подвального люка стали пробиваться первые лучи утреннего солнца. Сверху раздавались тяжелые шаги по каменным плитам. Откуда-то послышался звон мисок, запахло кофе. Стрельба тоже усилилась. Начинался новый день войны. Пейпер взглянул на часы и вызвал охранника. Улыбнувшись пленному, немецкий полковник велел увести его. Пора было браться за военные дела.
ДЕНЬ СЕДЬМОЙПятница, 22 декабря 1944 года
Пусть каждый думает только об одном — об уничтожении врага на земле, в воздухе, везде!
Джеймс Берри осторожно пробирался меж заснеженных сосен. На мгновение напряженно замер, ожидая внезапного выстрела, который означал бы, что его заметили. Нет, ничего. Берри чуть-чуть расслабился. И какого черта он отправился на эту одиночную разведку? Надо было послать кого-нибудь из солдат.
Рука Берри скользнула вниз, к пистолету, чтобы в энный раз проверить, что тот на месте. Он прикусил губу и сосредоточился на стоящей перед ним задаче. Осмотрел пространство перед собой: никаких часовых, только умиротворяющие очертания разрушенного сейчас санатория четко видны на фоне ночного неба. Берри осторожно шагнул вперед. Под его ботинками предательски заскрипел снег. Берри наклонил голову и прислушался. Ничего, кроме непрекращающегося вдалеке грохота тяжелой артиллерии, слышно не было. Разведчик тронулся дальше. Задача капитана Берри в ту холодную ночь состояла в том, чтобы оценить, возможно ли устроить въезд на оборонительный вал — возвышение, которое до сих пор мешало прямому штурму санатория. Если бы это оказалось реальным, то можно было бы подвести «Шерманы» на расстояние прямой наводки.
Вот Берри подобрался к валу. Теперь, отбросив страх, он изучал ситуацию с технической точки зрения. Справятся ли «Шерманы» с заездом на площадку? Капитан сместился влево и посмотрел под другим углом. Да, справятся. Если ребята смогут построить въезд до верха вала или через него, то танки можно будет подогнать к санаторию. Удовлетворенный тем, что выполнил свою задачу, Берри поспешил обратно. Добравшись до деревьев, он бросился назад со всех ног, не волнуясь больше о соблюдении тишины, чувствуя себя вне опасности, как школьник после трудного экзамена.
К полуночи работа закипела — добровольцы возводили наклонный въезд на вал из снарядных гильз, а за их спиной с заведенными моторами стояли четыре первых «Шермана». Скоро начнется штурм.
Четыре «Шермана» вступили в дело незадолго до рассвета. Тяжелая 155-миллиметровая пушка, находящаяся где-то в тылу, в нескольких километрах отсюда, тоже присоединилась к обстрелу. Под прямым огнем американских танков здание медленно начало осыпаться. С грохотом обвалилась крыша. Однако горстка оставшихся здесь эсэсовцев, видимо не получив приказа Пейпера об отступлении, продолжала держать оборону.
Но их возможности были исчерпаны. Боеприпасы подходили к концу, а провизия почти совсем закончилась. Непрекращающийся обстрел, особенно прямой огонь «Шерманов», которые никто не ожидал увидеть так близко, быстро выводил защитников из строя.
Укрывшиеся в подвале гражданские слышали, как немцы тащат единственную оставшуюся у них пушку туда, где она могла бы обстрелять «Шерманы». Орудие с грохотом открыло огонь. Эсэсовцы не собирались уступать. Бой гремел на территории разгромленного санатория. Потолок подвала содрогался и грозил обрушиться при очередном выстреле немецкой пушки. Отец Анле сложил руки в молитве. Больше надеяться ему и его пастве было не на что.
Бой за санаторий шел около часа. Вдруг немецкая пушка замолкла. Оставшиеся в живых немцы исчезли. Мирные жители погрузились в тревожный сон, но ненадолго. Снова раздались звуки сражения. Отец Анле посмотрел на сотрясающийся потолок и понял, что долго тот не продержится. Он призвал монашек и объяснил им, что людей надо выводить. Бой там или не бой, а здесь оставаться нельзя.
Монашки тут же забегали от кровати к кровати, будя усталых детей, а отец Анле благословлял всех желающих — они преклоняли колени и складывали молитвенно руки возле своих грязных матрасов.
Мать настоятельница с садовником и еще одной монашкой вызвались выйти наверх с белым флагом и попробовать договориться о предоставлении им возможности выбраться. Через несколько секунд здание потряс еще один залп. Потолок ходил ходуном, из трещин сыпалась пыль, вниз падали огромные куски штукатурки. Казалось, все вот-вот обрушится.
Очередной белый флаг сделали из грязной скатерти, и раненный в колено американский солдат вызвался выйти наружу и попытаться вызволить остальных. Тяжело ковыляя, он вскарабкался по лестнице с флагом в руке, исчез в темноте, и больше его никто никогда не видел.
Однако через несколько секунд по ступеням сбежал взволнованный житель деревни с криком:
— Солдатам нужны два человека в парламентеры!
— Солдаты — немцы или американцы?
Вошедший не знал, но отец Анле понял, что это может оказаться единственным шансом вывести людей. Он кивнул, и маленькая монашка в огромном головном уборе с нелепо машущими полями направилась вверх по лестнице, а за ней — еще двое. И снова — после долгой томительной паузы — возобновилась стрельба.