В то время, как над этой телеграммой ломали голову военные в объединенном англо-американском Генеральном штабе, маршалы Жуков и Конев уже направились из Москвы в свои полевые штабы на Одере, чтобы детально подготовить последнюю битву европейской войны, крупномасштабное наступление на Берлин.
Глава 5Фронт русских на Одере
С первых дней февраля русские войска стояли на Одере, последнем большом естественном препятствии перед Берлином. Русские военные давали довольно высокую оценку этой реки в качестве оборонительного рубежа:
«Одер, на старославянском (а также в Польше и Чехии. – Ред.) Одра, одна из крупнейших рек Германии. Исток реки находится в Чехословакии (ныне в Чехии. – Ред.), и она течет через Моравску-Остраву, а затем с юга на север через территорию Германии. Длина Одера составляет около 725 километров (903 км. Ширина ниже впадения реки Варта свыше 200 м. – Ред.). Эта река представляет собой значительное препятствие для всех армий, которые могут наступать на Германию с востока, так как она блокирует все пути на Берлин. Было очевидно, что германское главнокомандование предприняло все необходимое, чтобы надежно прикрыть переправы через Одер. В том месте, где сливались Одер и Варта, находился лучше всего укрепленный пограничный район Восточной Германии с крепостью Кюстрин (ныне польский Костшин. – Ред.). Благодаря своему географическому положению и мощным оборонительным сооружениям фортов Кюстрин имел важное стратегическое значение. Он перекрывал прямой путь на Берлин и облегчал оборону нижнего течения Одера с военно-морскими базами в Штеттине (ныне польский Щецин. – Ред.) и Свинемюнде (ныне польский Свиноуйсьце. – Ред.). Не напрасно Кюстрин называли «воротами на пути в Берлин». Вторым укрепленным районом на Одере был город Бреслау, на старославянском Вратислав (ныне польский Вроцлав. – Ред.). Эта старая крепость сыграла очень важную роль во время прусско-австрийских войн и войн с Наполеоном. Гитлер приказал модернизировать старые оборонительные сооружения и построить целый ряд новых. Укрепрайон вокруг Бреслау представлял собой серьезное препятствие на пути в Прагу и важные промышленные центры Дрезден и Лейпциг.
Между Бреслау и Кюстрином лежала крепость Глогау (ныне польский Глогув. – Ред.), которая занимала господствующее положение на окружающей ее равнине. Были все основания полагать, что противник будет отчаянно цепляться и за эту крепость.
Нацисты включили в свою оборонительную систему и Франкфурт-на-Одере. Гитлеровский Генеральный штаб придавал этому участку фронта особое значение и рассматривал его как «вторые ворота на пути в Берлин».
Однако сначала надо было захватить Кюстрин, «первые ворота на пути в Берлин». Эту задачу должны были выполнить две русские армии 1-го Белорусского фронта Жукова. Командующий 8-й гвардейской армией Чуйков вспоминает:
«В двадцатых числах марта мы провели частные операции с целью соединить свой фланг с частями нашего правого [северного] соседа – 5-й ударной армии, западнее крепости Кюстрин. Здесь разрыв между нашими армиями, точнее, между двумя плацдармами на западном берегу Одера составлял около трех (пяти – шести. – Ред.) километров. Через этот коридор противник поддерживал связь с Кюстринской цитаделью, расположенной на острове на главном русле реки Одер. Сама цитадель была основанием клина, раскалывающим наши плацдармы. Предстояло разрубить этот клин где-то западнее Кюстрина, в самом узком месте, и соединить фланги двух армий. Тогда гарнизон крепости окажется изолированным.
Часть фортов крепости была захвачена нашими войсками еще в начале боев за плацдарм. Теперь мы нанесем удар по обороне противника с юга и выйдем к железной дороге Киц – Долгелин. Войска генерала Берзарина [5-я ударная армия] одновременно с нами поведут наступление с севера, с тем чтобы соединиться с нами в районе железнодорожной станции Гольцов.
Операцию мы готовили тщательно и провели ее 22 марта. Накануне летчики штурмовой и бомбардировочной авиации в течение четырех дней методично днем и ночью наносили удары по противнику, нарушая его систему обороны и управление, уничтожая цель за целью. Артиллеристы по графику вели прицельный огонь по различным участкам, а перед началом атаки, назначенной на 9 часов 15 минут утра, совершили сильный огневой налет, расчищая путь пехоте. Одновременно перешли в атаку части 5-й ударной армии. В результате этих согласованных действий войска двух армий соединились в намеченном районе, и гарнизон Кюстринской крепости с немногими уцелевшими фортами и цитаделью оказался изолированным со всех сторон. Все войска, которые находились в коридоре, соединяющем Кюстрин с Зеловом, были разгромлены. Часть их сдалась в плен, часть отступила в уцелевший форт на острове. Теперь оба наших плацдарма соединились в один. Однако в центре этого большого плацдарма оставалась еще цитадель крепости [Кюстрин] с многочисленным вражеским гарнизоном».
Необходимо не только удержать Кюстрин, но и вновь деблокировать его, так звучал приказ Гитлера, направленный Хейнрици, командующему группой армий «Висла». В исполнении этого приказа Хейнрици приказал 9-й армии под командованием генерала пехоты Теодора Буссе ликвидировать русский плацдарм. Генерал Буссе:
«К сожалению, 9-я армия была вынуждена готовить контрудар в самых неблагоприятных условиях, если не хотела пожертвовать храбрым гарнизоном крепости Кюстрин и не желала наблюдать, как на плацдарме глубиной до пяти километров, протянувшемся теперь от Подцелига до Шаумбурга, противник спокойно заканчивал свои приготовления к наступлению.
Рано утром 22 марта 20-я (очевидно, 25-я. – Ред.) моторизованная дивизия и еще одна танковая дивизия «Мюнхеберг» под общим командованием штаба XI танкового корпуса СС перешли в контратаку. Несмотря на хорошую поддержку со стороны артиллерии и люфтваффе контратака вскоре захлебнулась. Пехота потеряла контакт с танками, которые с ходу преодолели передовые вражеские позиции. Танки не смогли быстро подавить своим тяжелым оружием ожившие пулеметные гнезда противника и оказались весьма уязвимы относительно вражеского оборонительного огня. По уровню своей подготовки они были просто не в состоянии довести до конца такую тяжелую атаку.
Командование армии решило смириться со сложившимся положением, так как посчитало бесперспективными другие атаки на плацдарм, поскольку у противника было время закрепиться на завоеванных позициях. Несмотря на все возражения, Гитлер приказал провести новую атаку 28 марта. <…> После интенсивной артиллерийской подготовки танки прорвались до первых домов Кюстрина. (Немецкие танки не прошли и трети расстояния до реки, менее половины расстояния до Кица и Горгаста. Большинство их подорвалось на минах, было уничтожено артиллерией. – Ред.)
Однако атака пехоты снова захлебнулась по той же причине, что и 22 марта. Когда же противник, получивший к полудню подкрепление, перешел в контратаку, оставшиеся без прикрытия пехоты танковые группы (их жалкие остатки. – Ред.) были вынуждены отступить. Этот день закончился неудачно при чувствительных потерях в живой силе и технике».
Гитлер никак не мог смириться с провалом проведенных атак. Гудериан пишет:
«В этот день [27 марта] во время дневного доклада Гитлер пришел в ярость от провала нашего контрнаступления под Кюстрином. Его упреки адресовались главным образом командующему 9-й армией генералу Буссе. Последний при подготовке наступления израсходовал слишком мало артиллерийских снарядов. В Первую мировую войну во Фландрии во время подобных операций расходовалось в десять раз больше снарядов. Я указал Гитлеру на то, что Буссе не получил достаточного количества боеприпасов и поэтому не мог использовать больше снарядов, чем у него было в наличии. «Тогда вы сами должны были позаботиться об этом!» – раздраженно бросил мне в лицо Гитлер. Я привел ему цифры общего производства [боеприпасов] и документально подтвердил, что Буссе получил весь мой запас. «Тогда войска не справились с поставленной задачей!» Я сослался на очень высокие потери в обеих дивизиях, принимавших участие в контратаке, что свидетельствовало о том, что войска выполнили свой долг, проявив высокий дух самопожертвования. Доклад закончился в тяжелой атмосфере, воцарившейся в кабинете Гитлера. Вернувшись в Цоссен, я еще раз тщательно проверил цифры относительно использованных боеприпасов, наших потерь и результатов, достигнутых войсками, принимавшими участие в контрударе. Я составил для Гитлера подробный отчет, с которым отослал на вечернее заседание генерала Кребса, так как у меня не было желания еще раз ввязываться в бесполезный спор с Гитлером. У Кребса было задание получить у фюрера разрешение на мою поездку на фронт на плацдарм под Франкфуртом-на-Одере, которую я планировал совершить на следующий день, 28 марта. Я хотел лично на месте убедиться, выполним ли гитлеровский план наступления пятью дивизиями с этого небольшого плацдарма с целью прорыва блокады Кюстрина восточнее Одера.
Кребс вернулся из Берлина в Цоссен поздно ночью. Он сообщил, что Гитлер запретил мне выезжать во Франкфурт и приказал вместе с генералом Буссе явиться к нему на дневное заседание 28 марта. Гитлер рассердился из-за моего отчета, который он воспринял как нравоучение. Так что дневное заседание обещало стать довольно бурным.
28 марта 1945 года в 14.00 в узком бункере рейхсканцелярии собрался обычный круг и генерал Буссе. Появился Гитлер. Буссе было предложено отчитаться. Не дослушав до конца, Гитлер прервал генерала и высказал ему те же упреки, которые, как мне казалось, я опроверг накануне. После двух-трех реплик Гитлера меня охватил гнев. Я, со своей стороны, прервал Гитлера и указал ему на мои доклады от 27 марта, сделанные в устной и письменной форме. «Разрешите прервать вас. Вчера я устно и письменно подробно объяснил, что генерал Буссе не виноват в неудаче атаки под Кюстрином. 9-я армия использовала для атаки те боеприпасы, которые были ей предоставлены. Войска выполнили свой долг. Это подтверждают и наши необычно высокие потери. Поэтому я прошу не делать генералу Буссе никаких упреков». На что Гитлер заявил: «Я прошу всех, кроме фельдмаршала [Кейтеля] и генерал-полковника [Гудериана], покинуть помещение!» После того как присутствующие вышли в приемную, Гитлер коротко сказал: «Генерал-полковник Гудериан! Состояние вашего здоровья требует предоставления вам немедленного шестинедельного отпуска для лечения!» Я вскинул правую руку: «Я ухожу» – и направился к двери. Когда я взялся за ручку двери, Гитлер остановил меня: «Пожалуйста, останьтесь до конца доклада здесь». Я молча вернулся на свое место. Участников совещания пригласили вернуться в помещение, и обсуждение положения на фронте продолжилось, как будто ничего не случилось. Во всяком случае, Гитлер воздержался от дальнейших выпадов в адрес генерала Буссе. Два или три раза меня просили высказать мое мнение, потом – а время