<…>
Мы осматриваемся в вилле. Во всех комнатах спят русские. Все провода электропроводки и телефонный кабель перерезаны. Следовательно, радио и телефон не работают. Теперь мы никак не можем связаться с внешним миром. Создается впечатление, что нашу виллу русские предпочли всем остальным соседним домам – может, они знали, что здесь живут нейтральные иностранцы? <…>
Раненый солдат, лежащий в соседнем саду, продолжает стонать, но гораздо слабее, видимо потеряв всякую надежду на спасение. Немцы не могут или не решаются прийти ему на помощь, а у русских полно своих раненых, о которых надо позаботиться в первую очередь. Двое русских солдат подтаскивают раненого немца к нашей входной двери и оставляют его там. Это молодой паренек с проникающей раной в мягкие ткани бедра. В рану уже успела набиться грязь. «Помогите немецкому камраду», – говорит наш вчерашний друг, тот, с добродушным лицом. Мы приносим ватное одеяло, подушку, воду, вату и марлю и накладываем на рану временную повязку. Паренек тихо стонет, от боли он то и дело теряет сознание, кажется, даже малейшее движение вызывает у него мучительную боль. Сразу видно, что жизнь уже покидает его. Он даже не в состоянии проглотить несколько капель кофе, которые так и остаются у него во рту. Мы укрываем его одеялом. Нам остается ждать, пока появится санитарный патруль.
В первой половине дня [27 апреля] к нам заходят два русских офицера, чтобы осмотреть раненого. Они входят в дом через стеклянную дверь из сада, и мы показываем им полумертвого немецкого солдата, лежащего перед входной дверью. Он все еще жив и пришел в сознание. Запинаясь, он пытается поблагодарить русского солдата, который помог ему. Офицеры осматривают его рану и качают головой. «Оставайтесь здесь», – вежливо говорит один из офицеров, обращаясь к Аде Норне, когда мы снова оказываемся в комнате, а сам выходит на улицу. Мы слышим три выстрела и понимаем, что раненый мертв. Офицеры уходят. Немного подождав, я выхожу на улицу и забираю из карманов мундира мертвого солдата его документы. Вальтер Реклинг из Берлина. Ученик столяра. 18 лет. Сирота. Родственников нет. В записной книжке лежат фотографии: молодая девушка и несколько групповых снимков с одноклассниками. И это все».
В этот же самый день где-то в восточной части огромного города молодая берлинка впервые встретилась с Красной армией.
«Все началось с тишины. Слишком тихая ночь. Около полуночи фрейлейн Бен сообщила, что враг продвинулся до садовых участков на окраине города и что линия немецкой обороны проходит перед нашими домами.
Я долго не могла заснуть, пробуя говорить про себя по-русски. Я мысленно повторяла те слова и выражения, которые, как мне казалось, могли вскоре пригодиться. <…>
Я спала до пяти часов утра. Потом услышала, как кто-то возится в прихожей. Это оказалась продавщица книг. Она вошла в комнату, схватила меня за руку и прошептала:
– Они уже здесь.
– Кто? Русские? – Я никак не могла открыть глаза.
– Да. Только что они вошли через окно в дом Майера [магазин ликероводочных изделий].
По задней лестнице я поднялась на второй этаж. <…> Я прислушалась у разбитой задней двери кухни, которая уже не закрывалась. Все тихо, в кухне никого не было. Опустившись на колени, я подползла к окну. Уже совсем рассвело. Наша улица была под обстрелом, были четко слышны хлопки и свист пуль.
Из-за угла показалась русская счетверенная зенитная установка – четыре стальных жирафа: угрожающие, высокие, как башни, «шеи». Тяжело ступая, по улице поднимались двое мужчин: широкие спины, кожаные куртки, высокие кожаные сапоги. Подъехали автомобили и остановились у тротуара. В свете первых лучей утреннего солнца по улице грохотали артиллерийские орудия. Мостовая гудела под их колесами. Сквозь разбитые окна в кухню проникал запах бензина.
Я снова вернулась в подвал. Мы позавтракали, словно во сне. <…> Время от времени мы подползали к окну. По улице бесконечным потоком шли обозы. Сильные кобылы, у ног жеребята. Корова, которая глухим мычанием звала дояра. В гараже напротив русские уже развернули полевую кухню. Впервые мы так близко видели непривычные лица, головы с короткой стрижкой, упитанные, беззаботные. Нигде не видно ни одного штатского. Пока еще на улице одни только русские. Однако в подвалах под домами все дрожат и перешептываются. Кто бы мог себе это представить, полное страха тайное дно большого города. Жизнь, забившаяся в глубину подвалов, расколотая на мелкие ячейки, которые ничего не знают друг о друге.
Снаружи голубое небо, безоблачное сияние.
После обеда – беженка из Гамбурга и я только что принесли второй котел перлового супа, который сварили для всего подвального люда в пекарне у булочника, – первый враг нашел дорогу в наш подвал. Солдат крестьянского вида с румяными щеками. Сощурив глаза, он внимательно рассматривал в свете керосиновой лампы обитателей подвала. Потом нерешительно сделал два шага по направлению к нам.
Сердце учащенно забилось. Более робкие из нас тотчас протянули ему свои тарелки с супом. Он покачал головой и улыбнулся, все еще не говоря ни слова.
Тогда я произнесла мои первые русские слова, точнее говоря, прохрипела внезапно осипшим голосом: «Што ви шелаете?»
Солдат резко обернулся и озадаченно уставился на меня. Я заметила, что от моих слов ему стало жутко. Очевидно, что еще не было случая, чтобы «немая» обратилась к нему на его родном языке. Для русских «немцы», так они называют в разговоре между собой жителей Германии, все равно что «немые». По всей вероятности, это идет еще со времен немецкой Ганзы, существовавшей 500 лет тому назад, когда торговавшие с Россией немецкие коммерсанты общались на языке цифр с купцами из Новгорода и других мест, обменивая сукно и кружева на пушнину и пчелиный воск.
Но этот русский ничего не ответил на мой вопрос, а только покачал головой. Тогда я спросила, не хочет ли он что-нибудь поесть. В ответ он ухмыльнулся и сказал по-немецки: «Шнапс».
«Шнапс» и «ури, ури», то есть часы (от немецкого «ур»), вот таковы первые желания русских солдат. Эрнст Леммер рассказывает:
«Первые советские воинские подразделения вели себя дисциплинированно. Поэтому мы проявили излишнее легкомыслие. Когда пришли другие русские части, мы не попрятались тотчас по домам. Среди русских внезапно объявилась масса мародеров, бабников и похитителей часов. Слова «ури, ури» стали привычным понятием: они обозначали обычное пристрастие русских к наручным часам.
Однажды на наверняка украденном велосипеде к нашему дому подъехал русский солдат. Я стоял перед домом один. Он ловко спрыгнул с велосипеда – очевидно, его наметанный глаз заметил мои наручные часы. С возгласом «ури, ури!» он подошел ко мне. Я не хотел отдавать свои часы, но он крепко схватил меня за руку, в мгновение ока снял с нее часы и быстренько сунул их в свой туго набитый карман штанов, где они, по-видимому, попали в хорошую компанию.
Но потом он заговорил со мной на поразительно хорошем немецком языке, словно ничего не произошло. У меня сложилось впечатление, что он даже совершенно не осознавал неправоту своих действий.
– Кем ты работаешь? – спросил он меня.
Я сказал ему, что пишу статьи для газет. На это он удивленно воскликнул:
– О, как интересно! Я тоже журналист.
Теперь пришла моя очередь удивляться. Когда выяснилось, что мы с ним коллеги, он пожал мне руку. Я подумал: ну, сейчас ты получишь свои часы назад. Однако когда я заикнулся об этом, он решительно возразил:
– Нет, нет, ури мне.
– Тогда ты плохой коллега, – укоризненно сказал я ему. – Ури принадлежат мне.
Но он только еще раз пожал мне руку и сказал:
– Фидерзен!
А потом произошло нечто такое, чему сегодня вряд ли кто поверит. Он два раза поцеловал меня, сначала в левую, а потом в правую щеку, и сердечно попрощался со мной».
Встречи русских и немцев далеко не всегда протекали так идиллически. Эрнст Леммер пишет:
«Тогда же я стал свидетелем ужасающих сцен истязания жителей Берлина. Не проходило и дня, чтобы не случалось что-то страшное. Никогда не забуду тот час, когда нас позвали в дом великого актера Фридриха Кайслера. Каждый знал этого вельможу сцены и экрана. То, что мы увидели в его безмолвном доме, было просто ужасно. Мертвый Кайслер лежал на полу. Но в соседней комнате перед нашим взором предстала еще более страшная картина: там мы нашли трупы двух молоденьких артисток со вспоротыми животами…
Только некоторое время спустя мы узнали, что же там произошло. Несчастье случилось в последние часы войны. Несколько пьяных русских солдат, как всегда, искали женщин. И в эти последние трагические минуты своей жизни Фридрих Кайслер оставался все тем же кавалером, которого он изображал на сцене всю свою жизнь. Он предоставил кров двум артисткам, дом которых был разрушен во время бомбежки. Однако его героическое поведение не спасло ни его самого, ни молодых женщин».
Неизвестная берлинка рассказывает:
«Рядом со мной стоят трое русских. <…> Я кричу, кричу. За моей спиной глухо захлопывается дверь подвала.
Один из русских хватает меня за запястье и тащит за собой. Второй тоже грубо хватает меня за горло и так сильно сжимает его, что я перестаю кричать, опасаясь, что он задушит меня. Оба начинают срывать с меня одежду, и вот я уже лежу на полу. Из кармана моей куртки что-то со звоном падает на пол. Наверное, это ключи от дома, моя связка ключей. Моя голова упирается в нижнюю ступеньку подвальной лестницы, я ощущаю спиной холод мокрых керамических плиток. Вверху в проеме двери, откуда падает узкий луч света, один из русских стоит на страже, в то время как второй срывает с меня нижнее белье и пытается силой овладеть мной.
Левой рукой я ощупываю пол, пока не нахожу связку ключей. Я крепко зажимаю ключи в левой руке. Правой рукой я пытаюсь сбросить с себя насильника, но ничего не помогает, он просто разорвал подвязку для чулок. Когда я, шатаясь, пытаюсь подняться, на меня набрасывается второй солдат. Пинками и оплеухами он заставляет меня снова опуститься на пол. Теперь другой русский стоит у двери, он шепчет: «Быстрей, быстрей…»