— Давай к морю, пока не поздно, — сказал Гурину Пётр Судак. — Там найдём своих.
Не раздумывая, они спустились по канатам.
Над ними с ровным гулом летали самолёты и методично сбрасывали осветительные бомбы. Подвешенные на парашютах, они падали так медленно, что казались недвижимыми. Они ярко освещали берег и море, и в этом свете чёрными тенями скользили «мессершмиты», от которых убегали голубые трассы пулемётных очередей. Неподалёку трое красноармейцев сколачивали из досок плот.
— Послушай, Пётр, я поплыву, — пришло к Гурину решение. — У меня вот она, камера.
— Да ты что! Заплывёшь, а вдруг она скиснет: что делать будешь? Ко дну?
— Там видно будет. Бери мой автомат, гранаты. Себе оставлю трофейный, «вальтер».
Он начал надувать камеру. Когда она стала тугой, навинтил на ниппель колпачок, разделся до трусов и накинул на шею шнурок с пистолетом. Прежде чем войти в море, напился воды из родничка.
— Ну, пошёл! — подал он себе знакомую команду, по которой не раз покидал самолёт, прыгая с парашютом.
Отталкивая плавающие трупы, Виктор Евгеньевич вошёл в воду, лёг на камеру, поправил висевший на шее «вальтер» и поплыл, стараясь выбраться подальше в море.
Постепенно звуки стрельбы отдалились, стал тише самолётный гул и явственней плескалась о камеру морская волна. Ещё там, на берегу, он определил, как будет плыть. Вначале нужно держать курс на восток, на мыс Фиолент и даже дальше, а уж потом выбраться к берегу, к Ялтинскому шоссе, и там уходить в горы, к партизанам.
Плавал Гурин хорошо, физически был крепок. К тому же камера внушала надежду. В полной уверенности на успех он удалялся всё дальше и дальше, погружаясь всё глубже во мрак ночи.
Однако усталость брала своё, сказывались напряжённость последних дней и бессонные ночи. Порой он, продолжая работать руками, будто куда-то проваливался и тут же, как от толчка, пробуждался и начинал энергичней двигать руками, как бы навёрстывая упущенное. «Только бы не свалиться с камеры, тогда в такой темени её не увидишь, да и течение унесёт, не догонишь...» — повторял он.
Гурин всё чаще и чаще неподвижно лежал, давая отдых одеревеневшим рукам, ногам и всему телу, которое казалось чужим. Он чувствовал в плечах тяжесть, будто на них висели пудовые гири. Убаюкивали мерные шлепки волн по камере.
В небе мерцали звёзды — большие, яркие. Гурину представлялось: ночи не будет конца. «Надо плыть, — приказывал он себе. — Плыть». Он попытался определить, где берег, и не нашёл его. Тогда он попробовал сориентироваться по звёздам. Нашёл Медведицу, Полярную звезду... Слава Богу. «А вдруг камера не выдержит? » — стрельнула несуразная мысль. Он тут же начал искать колпачок ниппеля, нашёл его, подвернул потуже.
По наступающей свежести, ветру и чуть дрогнувшей тьме Гурин понял, что ночь пошла на убыль. Стал подсчитывать, сколько же времени он провёл в воде: пять... а может, шесть часов.
Он закрыл глаза — и провалился. Проснувшись, судорожно ухватился за камеру, оглянулся. Ему почудился в плеске волн человеческий голос. «Что это? Галлюцинация?..» — подумал он.
Брезжил рассвет, скрывая даль, курился лёгкий туман.
— Эй! Плыви быстрей! — послышалось опять.
Оглянувшись ещё раз, увидел в тумане тёмный силуэт высокой рубки. «Неужели подводная лодка?!»
— Да плыви же!
Выбиваясь из последних сил, он поплыл на спасительный голос. Ему протянули багор, и он с трудом выбрался на холодную поверхность лодки.
— Откуда плыл? — спросил моряк.
— Из Херсонеса.
— Да ну! Считай, что тебе повезло. Спускайся вниз, сейчас уйдём на глубину...
Много позже к Виктору Евгеньевичу приезжал вице-адмирал Азаров, в ту пору член Военного совета Черноморского флота. Рассказывал, что, листал в архиве вахтенный журнал подводной лодки «Щ-203», он прочитал запись о принятии на борт в открытом море старшего сержанта Гурина из особой севастопольской группы.
А в Новороссийске, куда на четвёртые сутки пришла подводная лодка, Виктор Евгеньевич прочёл в газете Черноморского флота приказ о награждении отличившихся севастопольцев. В их списке нашёл и себя: он удостоился боевого ордена Красного Знамени...
По-иному сложилась судьба у Владимира Ипполитовича Мищенко. Вначале он действовал в Херсонесе в группе полкового комиссара Михайлова. А когда 2 июля тот погиб, Мищенко и ещё несколько бойцов решили пробираться к генералу Новикову, который оставался на Херсонесе старшим. Его командный пункт располагался в штольнях артиллерийской батареи.
Адъютант генерала лейтенант Василий Мысин узнал Мищенко: они сидели за одним столом в ростовском техникуме.
— Чем, Володя, тебе помочь? Вас сколько? Четверо? Сейчас принесу консервы, хлеба нет...
— Патроны ещё неси да гранаты.
Адъютант вернулся с банками консервов и с укупоркой автоматных патронов.
— Вот всё, чем могу помочь, — сказал Василий, словно бы извиняясь.
Через час они уже находились в боевой цепи, отбиваясь от настойчивых атак противника.
— Особенно ожесточённые бои разгорелись 4 июля, — говорил Владимир Ипполитович. — Под прикрытием самолётов, танков, артиллерии немцы рвались к берегу, используя не занятые нами промежутки. К полудню боевая линия проходила вблизи моря. Мы отстреливались, дорожа каждым патроном.
Группа оказалась оттеснённой к «подкаменному» госпиталю, переполненному ранеными.
— Братцы, товарищи, уходите! — взмолился главный врач. — Не дай Бог, фрицы застанут вас здесь. Всех расстреляют, не пощадят и раненых. Уходите!
И они ушли. Их последним рубежом была небольшая бухточка с навороченными в море камнями. Бойцов оставалось не более полусотни, в руках пистолеты, автоматы да винтовки. Гранат не было. От наседавшего врага отстреливались уже в воде. Кто-то пытался плыть, но их косили автоматные очереди, иные кончали с собой.
Удалось спастись в этом аду Мищенко и Ивану Москалику. Они скрылись в камнях, долго выжидали, а потом убрались прочь подальше от этой злосчастной бухточки.
Но немцы уже вышли к морю на всём протяжении полуострова. Автоматчики прочёсывали берег.
— Шнель, шнель! — подгоняли они обезоруженных севастопольцев, направляя их вверх по косогору. Невдалеке стояли танки и бронетранспортёры...
Позже, подводя итоги боев в Крыму, командующий 11-й немецкой армии фельдмаршал Манштейн напишет: «Остатки Приморской армии попытались укрыться в больших пещерах, расположенных в крутых берегах Херсонесского полуострова, напрасно ожидая своей эвакуации. Когда они 4 июля сдались, только из района крайней оконечности полуострова вышло около 30 000 человек».
Группе десантников, которой командовал старший лейтенант Квариани, разрешено было эвакуироваться с мыса Херсонес в ночь с 1 на 2 июля. Подошли шесть катеров. Все поспешно сели и тут же вышли в море. Катера шли в кильватере, направляясь в Новороссийск. От перегрузки моторы работали с перебоями, часто глохли. А на рассвете катера обнаружила немецкая авиация, стала бомбить, обстреливать из пулемёта. Появились раненые, убитые, к довершению всего оказался повреждённым мотор. Рулевой повернул к берегу, к домам Алушты. Полузатопленный катер кое-как дотянул до берега.
Тут всех, в том числе и Петра Судака, пленили итальянцы. Вначале десантники попали в Херсонскую тюрьму, а потом эшелон направили в Северную Италию. Там Квариани удалось бежать, попасть к партизанам, и до конца войны он сражался в отряде, командуя автоматной ротой.
Возвратясь на родину в 1947 году, Валериан Константинович не застал мать в живых. Она умерла от горя, не выпустив из рук его последнее письмо, которое он отправил из Херсонеса самолётом в ночь на 1 июля.
Подобную участь пришлось испытать и легендарному Михаилу Негребе. Он тоже оказался в плену, в Австрии, в концлагере «Линц-3». Весной 1945-го он с группой товарищей решил бежать.
Охладительная система металлургического завода, где они работали, выходила к Дунаю. Они воспользовались ею. Спустившись в колодец, закрыли за собой люк, и поток вынес их в Дунай.
Беглецы долго плыли в реке, ухватившись за брёвна. Лишь с наступлением темноты, вконец обессиленные, они выползли на берег и забрались в сарай.
Там их и взяли. Били нещадно: кулаками, прикладами, сапогами. Привезли в лагерь полуживыми, бросили у лазарета, чтобы наутро повесить. Виселица была сооружена, верёвки с петлёй перекинуты.
Но Негребе повезло. Ночью в лазарете умер больной, и знакомый врач надел на него куртку Михаила с его лагерным номером.
А потом было освобождение, только недолгое. Горькая чаша не миновала ни Квариани, ни Судака, ни Негребу — никого, кто побывал в плену. Был суд, и была долгая ссылка...
За сражением в Крыму следил весь мир. Советские воины с честью выдержали 250-дневную осаду города-героя Севастополя. Защищая его, моряки-десантники показали образцы воинского мастерства, стойкости, мужества, преданности Родине. Известный английский историк и журналист Александр Берт отмечал, что «падение Севастополя было одним из самых славных русских поражений за всю советско-германскую войну».
Теперь моряков-десантников, переброшенных на черноморский берег, ожидали не менее трудные дела в защите Кавказа.
В логове «Оборотня»
Сбросив скорость и выпустив шасси, самолёт пошёл на посадку. Это был «Кондор» — личный самолёт Гитлера. Четырёхмоторный, с широко раскинутыми крыльями, он и в самом деле походил на пернатого хищника с выброшенными вперёд лапами.
Пробежав по бетонной полосе, самолёт подкатил к месту стоянки. Распахнулась дверь, и в ней показался сам фюрер в наброшенном на плечи кожаном реглане.
— С благополучным прибытием, — приветствовал шефа его адъютант Шмундт.
Недавно он стал генералом, и его вид был безукоризненным: отутюженный мундир, сияющие пуговицы, на штиблетах ни пылинки.
— Как погода? — прибывший окинул взглядом недалёкий лес. — Всё туманы да сырость?