— Это квартира Пашкова? — послышался в трубке детский голос.
— Да, — прохрипел он и принялся откашливаться.
— Александр Иванович, это звонит Наташа Семенова из третьего «Б» семнадцатой школы.
— Я слушаю тебя, Наташа.
— Александр Иванович, у нас сегодня сбор дружины. Вы обещали быть.
— Я помню, Наташа. В какое время?
— В пять вечера. Мы за вами придём: Света Жигулёва и я. Мы живём рядом с вашим домом.
— Хорошо, Наташа, приходите.
Он долго и неторопливо умывался, сгоняя холодной водой остатки сна, а вместе с ними и боль. Знал, что боль, возможно, и не прошла совсем, затаилась, чтобы в удобный момент снова о себе напомнить. Но он также знал, что поддаваться болезни нельзя, и, изгоняя мысль о ней, делал всё по заведённой привычке. Тщательно выбрившись и позавтракав, вышел на балкон и взглянул на небо. Какое оно чистое, голубое! Потом сел за письменный стол. Редакция одного из толстых журналов обратилась к нему с просьбой написать воспоминания о боях на плацдарме. Он дал согласие, даже побывал в архиве, чтобы прочитать документы тех лет, кое-что уточнить, вспомнить забытое.
С волнением он перечитывал приказы, донесения, сводки, на многих из которых стояла его подпись. В архиве Александр Иванович пробыл четыре дня, исписав половину тетради. Каждый документ вызывал волнение, от которого замирало сердце... На пятый день, не в состоянии преодолеть навалившуюся тяжесть воспоминаний, он сдал все папки архивариусу и уехал с решимостью никогда больше сюда не приезжать. Однако от предложения журнала не отказался: каждое утро садился за стол и писал о тех днях, что оставили на сердце царапину, которая кровоточила и поныне. Память же хранила всё с такой ясностью, что её не могли заменить пожелтевшие архивные документы.
Он взял последнюю страницу рукописи и начал читать:
«Мы пошли к берегу на рассвете, точнее, в темноте. Лишь когда, мокрые с ног до головы, достигли берега, стало светать. Мы увидели высокую кручу, по которой солдаты пытались выбраться напрямик. Сыпались камни, и, если бы не рокот прибоя, нас наверняка бы обнаружили. Но тут подбежал старшина Хмелёв из разведроты. Он командовал взводом. «Товарищ полковник, нужно идти по лощине, она там, правей», — доложил он. И мы пошли за ним. Лощина неширокая, скорее это вымоина, которую образовали дождевые потоки. Скаты у неё крутые, изломанные, и я подумал, что лощину можно использовать для укрытия раненых: знал, что работы нашим медикам будет много.
Мы только вышли из лощины, как из кустарника, что рос на скате высоты, ударил пулемёт, и старшина Хмелёв упал...»
Александр Иванович уставился на лист бумаги и отчётливо представил и тёмную, без единой звёздочки ночь, когда плыли на десантном катере к берегу, и тот берег с лежащими в беспорядке каменными глыбами, омываемыми холодной водой, и почти отвесную кручу с промоиной, и вражеский пулемёт, укрывшийся в кустарнике и сразивший отважного разведчика.
Двое суток десантники удерживали узкую кромку берега, отражая яростные атаки врага. Над головами висели самолёты с крестами на плоскостях. С угрожающим воем они пикировали один за другим и при каждом заходе сбрасывали бомбы, стараясь угодить в примыкающую к морю полоску земли. Бомбы падали в море, и на нейтральную полосу, и даже в расположение противника, раскалывая и перемалывая гранитные глыбы.
Ночью к десантникам приплыл генерал.
— Высоту к вечеру взять! — отрубил он. — Без неё не удержаться.
— Днём этого не сделать, — возразил Пашков. — Разрешите атаковать ночью.
— Ночью? Ладно, пусть будет ночью. Но не возьмёшь к утру, отстраню, Пашков, от командования. Возьмёшь высоту — представлю к награде.
Высоту бригада взяла, и генерал, сняв свой орден, приколол его к гимнастёрке Александра Ивановича. А через день гитлеровцы ворвались на высоту, и бригаде вновь пришлось атаковать её. На этот раз отбили окончательно...
Александр Иванович долго сидел, устремив застывший взгляд на чистый лист. Ему опять представилась та ночная атака, когда морские пехотинцы схватились с врагом врукопашную. Нечасто на войне случалось это — на Малой Земле такой бой был обычным.
От этого воспоминания Александром Ивановичем овладело необъяснимое желание побывать сегодня, сейчас, на том месте, которое ныне называлось просто и буднично — Бережки. Захотелось пройти лощиной, по которой они выдвигались от моря, к рубежу атаки, взглянуть на злосчастную высоту, где погибло столько солдат. Бережки находились неподалёку от города, его окраина теперь почти подступала к некогда глухому и забытому месту.
Он стал вспоминать, когда был в Бережках, и откровенно удивился, подсчитав, что прошло уже пять лет. «Нет, определённо нужно поехать, — решил он. — Если не выберусь сегодня, когда ещё там буду...»
Александр Иванович вышел из дома и остановился у мостовой, ожидая такси. Кативший по другой стороне улицы «москвич» развернулся и остановился перед ним. Из автомобиля выглянул рыжеволосый с золотой коронкой во рту парень.
— Здравия желаю, товарищ генерал! Вам куда?
— В Бережки. По пути?
— Бережки так Бережки, — весело ответил водитель. — С ветерком доставлю. А вы меня не узнаете, товарищ генерал? — Продолжая рулить, парень озорно взглянул на Александра Ивановича.
— Не узнаю что-то, — вздохнул тот.
— А я у вас в дивизии служил. Васильев моя фамилия. Иван Васильев. Вы мне ещё часы вручали на инспекторской за стрельбу. Я из пулемёта стрелял и все пули в мишень вогнал.
— Кажется, было такое, — ответил Александр Иванович не очень уверенно.
Пока они ехали до Бережков, парень без устали говорил. Было видно, что он и рад и горд тем, что везёт своего бывшего начальника, генерала. Александр Иванович слушал его, улыбался и тоже был рад встрече.
— А ещё я помню, как вы прощались с дивизией...
Шофёр внезапно замолчал, а у Александра Ивановича дрогнуло в груди.
— Не надо об этом, — сказал он тихо.
Увольнение генерал Пашков воспринял с обидой.
Считал, что уволили его рано; мог бы ещё служить...
Дорога пролегала вдоль берега, справа раскинулись виноградники, слева изрезанный промоинами и лощинами склон тянулся к морю. Александр Иванович смотрел по сторонам, испытывая волнение при виде знакомых мест.
— Вот здесь, Ваня, и останови, — коснулся он плеча шофёра.
— А чего здесь, товарищ генерал? Разве вы не в посёлок?
— Нет. Хочу вон туда, к морю, пойти, — указал он на видневшуюся неподалёку лощину и достал деньги.
— Да вы что, товарищ генерал! — Иван решительно отстранил его руку. — Не обижайте. Когда прикажете за вами приехать?
— А сможешь ли? Автомобиль ведь служебный...
— Сегодня смогу.
— Тогда... — Александр Иванович по армейской привычке посмотрел на часы. Было без десяти двенадцать. И ещё он вспомнил, что в семнадцать ноль-ноль должен быть у пионеров. — Ровно в четырнадцать сможешь?
— Есть, товарищ генерал! Непременно буду! — Парень произнёс это с той лихостью солдата, для которого в исполнении не существует преград. — И даже туда подъеду, — показал он в сторону моря.
День был ветреный и хмурый. Тучи заволокли недалёкий хребет, и горы курились. По их склонам сизыми космами сползали облака и у подножия незаметно таяли.
Александр Иванович откинул воротник плаща, засунул руки в карманы и огляделся. Справа и впереди едва виднелась вершина высоты. Пологий склон был весь утыкан бетонными столбиками-подпорками для виноградных лоз. Столбики образовали строгие прямые ряды, которые уходили к самому гребню. Даже не верилось, что здесь, где раскинулся виноградник, были бои. Да какие бои!
Он немного постоял и медленно пошёл вдоль виноградника. Затем свернул с дороги влево и тем же неторопливым шагом, ступая по каменистому склону, направился к лощине. На глаза попался бурый камешек. Он поднял его и по тяжести определил, что это совсем не камешек, а осколок снаряда, а может, мины. Подержав в руке, он хотел положить его в карман, но увидел ещё один такой же и ещё и отбросил поднятый осколок прочь.
Подойдя к лощине, той самой, по которой они выдвигались, Александр Иванович остановился. Он удивился, увидев её почти такой же, какой она была и тогда. Казалось, время не коснулось её. Правда, не было ни окопов, ни укрытий, которые копали десантники. Всё обвалилось, заплыло землёй, но след остался.
То ли от ветра, а может, от волнения на глаза накатились слёзы. Он смахнул их и, спустившись в лощину, пошёл в сторону моря.
Где-то здесь располагался бригадный медпункт: окопы и вырытый под скалой блиндаж, где Аннушка, Анна Сергеевна, оказывала раненым первую помощь. Из этого пункта ночью, когда приходили суда, она эвакуировала раненых на Большую Землю.
Сойдя к берегу, Александр Иванович выбрал затишок и присел на корягу.
Море гудело. Волны обрушивались на берег, бились о лежавшие в беспорядке камни. Но в рёве волн ему слышался грохот боя. Он различал вой летевших с кораблей тяжёлых снарядов, разрывы мин, пулемётные и автоматные очереди, крики бесстрашно отчаянных в своём порыве людей. Он даже видел их...
Ему вдруг вспомнился весельчак Буткин, который приплыл сюда с гитарой. А потом в эту гитару, когда Буткин на ней бренчал, угодил немецкий снаряд. От гитары остался лишь обломок грифа, намертво зажатый пальцами руки.
Не одну неделю находились они на плацдарме, и почти каждый день их бомбили. Тогда клочок земли превращался в ад. Земля дыбилась, и казалось, вот-вот разверзнется.
В одной из бомбёжек Александра Ивановича ранило. К счастью, осколок попал в мякоть руки, не задев кости. Его хотели отправить в госпиталь, в тыл, но совесть не позволила оставить бригаду...
Так он сидел, предавшись воспоминаниям, как вдруг в сердце снова ударило болью. Он даже вскрикнул. Неужели?
Александр Иванович торопливо сунул руку в карман за спасительным пузырьком. Пальцы уже нащупали холодное стекло, но тело пронзила такая боль, что не было силы даже шевельнуться. Она сковала его всего, перед глазами вспыхнули радужные круги. Они наплывали, разрастаясь, гасли, но появлялись новые. И ещё он увидел над собой небо, с которым была связана его жизнь. Только на этот раз оно было чёрным, как в ту глухую осеннюю ночь, когда их десантный катер плыл к плацдарму.