нодательному собранию Севастополя. Противоположная сторона тоже не готова к примирению: предводитель Российского дворянского собрания Олег Щербачев считает, что «ставить памятник Примирения в настоящий момент — это профанация. Никакого примирения нет и быть не может. Нельзя примирить добро и зло»[191].
В результате конфронтации (а официально по причине пандемии COVID-19) срок открытия памятника, который в ноябре 2020 года был установлен на мысе Хрустальный, переносился несколько раз. В конце концов памятник открыли 22 апреля 2021 года, назвав его «памятником окончанию Гражданской войны»[192].
Память о Гражданской войне в России способна вызвать не меньший конфликт, чем тот, что разгорелся в Соединенных Штатах в случае с их Гражданской войной.
Часть четвертая. Прошлое как действие
Пролог. День Победы после СССР
Победа в Великой Отечественной войне стала определяющим событием для переживших ее людей, а с приходом фронтовиков на командные позиции в стране в середине 1960-х День Победы занял место главного праздника, символически потеснив 7 ноября — День Великой Октябрьской социалистической революции. Любой праздник предполагает ритуал, отличающий его от других дней в году; ритуал Дня Победы включал в себя военный парад и встречи ветеранов в парках, скверах, у военных мемориалов. Идейный посыл этих двух составляющих был понятен: парад в память о Параде Победы 1945 года подчеркивал военную доблесть государства-победителя, а встречи фронтовиков представляли человеческую, гуманную сторону праздника. В песне, ставшей неотъемлемой частью 9 Мая с середины 1970-х годов, была найдена главная формула — «праздник со слезами на глазах», — объединяющая гордость и скорбь.
В начале 1990-х казалось, что праздник Дня Победы постигнет судьба других советских праздников. Американский историк Нина Тумаркин писала в те годы об уходе «культа войны» из России[193]. Парады 9 Мая не проводились, и встречи участников войны остались единственным объединяющим ритуалом. Эта перемена подчеркивала человеческое измерение войны, ставила судьбы людей выше престижа государства.
Однако к началу 2000-х годов стало заметно, что ветеранов остается все меньше и все меньшее их число может принимать участие в ритуалах праздника. Осознание этой проблемы пришлось как раз на тот период, когда в поисках «национальной идеи» чиновники обратились к Победе как к «мифу основания» современной России (Октябрьская революция утратила этот статус после отказа от коммунистической идеологии, а концепция тысячелетней России от Владимира Святого до наших дней начала формироваться несколько позже, да она и менее пригодна для политической мобилизации).
Во второй половине 2000-х годов место ветеранов в ритуале Дня Победы пытались занять реконструкторы. Молодые люди, одетые в форму военного времени, не только устраивали инсценировки сражений, но и исполняли роль «аниматоров» — угощали празднующий народ кашей из полевых кухонь, подменяли регулировщиков уличного движения и всячески подчеркивали свое присутствие на праздновании 9 Мая.
Реконструкторы как будто стремились наполнить праздник человеческим содержанием. Проблема состояла в том, что человеческое содержание памяти о той войне — это скорбь по погибшим и умершим, трагедия, объединявшая ветеранов в их встречах. А именно этого у реконструкторов не было.
Одновременно рос интерес и к так называемому трудному прошлому — новые поколения пытались выстроить собственную связь с периодом репрессий, разобраться в произошедшем с их предками. Эта попытка личного, но публично проводимого расследования отличала подход молодых россиян от отношения к репрессиям их родителей, полагавшихся на государство.
История X. Дело Дениса Карагодина, или «Трудное прошлое»
В июне 2016 года СМИ облетела история выпускника Томского университета Дениса Карагодина, который расследовал гибель своего прадеда Степана — жертвы Большого террора в начале 1938 года. Степан Карагодин был расстрелян НКВД после приговора по «делу шпионско-диверсионной группы „харбинцев и высланных из ДВК“» как «резидент японской военной разведки». Денис потребовал от ФСБ расследовать убийство своего прадеда и установить виновных в этом преступлении.
Денис Карагодин поставил вопрос об ответственности государства и конкретных исполнителей террора, причем не политической ответственности, о которой говорили, начиная с XX съезда КПСС, а самой что ни на есть уголовной. В самом деле: убийство невиновного человека, кем бы оно ни было совершено, требует расследования и наказания преступников. Если убийцы выполняли приказ, то наказание должно распространяться на всю цепочку. И если прошло слишком много времени и никого из убийц уже нет в живых, то уголовное расследование должно установить их имена и дать определение их преступным действиям.
У россиян не было ни комиссии по национальному примирению, ни трибунала для палачей. В результате, как показал в своей книге «Кривое горе» Александр Эткинд, последствия ГУЛАГа до сих пор не изжиты российским обществом, они сохраняются в культуре и науке, в отношениях между людьми и людей с государством[194].
Денис Карагодин предложил свою форму выяснения отношений с прошлым: личное расследование и личный иск по поводу гибели прадеда. Это конкретная судьба, а не сухая статистика. Сейчас на сайте Карагодина выложены десятки архивных документов, указывающих на всех участников «дела» его прадеда — от генсека ВКП(б) до конкретных палачей, нажимавших на курок.
Внучка одного из упомянутых Карагодиным людей, обнаружив эти документы, попросила прощения у потомков репрессированных. Через шесть лет после начала расследования, в марте 2021 года, сын другого сотрудника НКВД, раскрытого на сайте Карагодина как соучастник расстрела, подал на него жалобу в Следственный комитет, обвинив в клевете на отца и в разглашении персональных данных. Общество тоже разделилось по отношению к этой инициативе. Кому-то обнародование документов представляется дорогой к гражданскому конфликту между потомками жертв и палачей. Кому-то — установлением истины и путем к гражданскому миру.
Мифы и документы
Денис Карагодин выбрал юридический способ обращения к «трудному прошлому» нашей страны. Эти страницы истории СССР отсутствовали в публичном обсуждении вплоть до XX съезда ВКП(б), состоявшегося в 1956 году, когда Хрущев докладом о культе личности Сталина открыл возможность для создания нарратива невинно осужденных.
Потребовалось полтора десятилетия и новые политические «заморозки», чтобы из этого нарратива вырос более жесткий, описывающий весь СССР как преступное государство. В 1973 году Александр Солженицын опубликовал на западе свое «художественное исследование» советской лагерно-тюремной системы 1918–1956 годов «Архипелаг ГУЛАГ», создавшее мощный образ репрессий, ставших основой советского государства. Писатель мог опираться только на собственный опыт и на свидетельства знакомых, что позднее дало повод критикам книги обвинять его в преувеличении количества жертв красного террора. Книга тем не менее создала альтернативный официальному нарратив истории СССР, который и сегодня служит средством политической мобилизации, но даже почитатели Солженицына признают в ней именно художественное, а не документальное исследование.
Документальное исследование советских репрессий стало возможным только в перестройку, когда было основано историко-просветительское общество «Мемориал», занявшееся, в частности, архивной работой по установлению имен жертв репрессий. В 1980-е годы десталинизация происходила в медиа и среди активистов и многим казалась родом пропаганды: журналисты писали о репрессиях, «Мемориал» собирал документы о репрессированных, но в основном сограждане оставались лишь «потребителями» информации, которой к какому-то периоду «наелись» (так нас, во всяком случае, уверяют противники возвращения дискуссии о советском прошлом).
Расследование Карагодина нацелено на восстановление семейной истории; в этом контексте десталинизация может стать личным делом сотен тысяч граждан. Это мощное движение по восстановлению семейной истории совсем не равнозначно борьбе интеллигенции на страницах СМИ за правильное прочтение истории прошлого века. Новая память оказывается сложнее и многослойнее учебника истории. Есть очевидная параллель между делом Карагодина и движением «Бессмертный полк». В обоих случаях потомки обращаются к семейным историям и вписывают своих дедов в историю страны, а на нее смотрят глазами предков.
Если книга Солженицына, можно сказать, создала альтернативный миф, вступавший в конфликт с мифом официальным, то расследование Карагодина — документальный, юридический способ обращения к прошлому.
Надо сказать, что сторонники старого мифа продолжают его отстаивать. Так, к столетию ВЧК директор ФСБ Александр Бортников дал интервью «Российской газете», в котором оправдывал чрезвычайные меры первых лет советской власти (не упоминая, что это были бессудные казни и массовые расстрелы), защищал «открытые процессы» 1930-х годов, высоко оценивал деятельность Лаврентия Берии и СМЕРШа. Показательно, что свое интервью он начал с утверждения о необходимости опровергнуть «множество мифов, нередко весьма живучих», созданных про органы безопасности[195]. Неудивительно, что это интервью вызвало возмущение историков, посчитавших его искажением прошлого в политических целях[196].
Американское «трудное прошлое»
Юридический подход к решению проблем прошлого кажется более присущим американскому обществу, но это не значит, что там они легко решаются. На протяжении долгого времени американское государство, например, пытается закрыть вопрос об интернировании американцев японского происхождения в годы Второй мировой войны. В 1942 году президент Франклин Д. Рузвельт санкционировал насильственное переселение 120 000 японцев, живших в США (в том числе американских граждан), из штатов, выходивших к Тихому океану, во внутренние штаты страны. Лишь в конце Второй мировой войны Верховный суд США признал это переселение нарушением гражданских прав. В 1960-е годы дети насильно переселенных японцев начали требовать выплаты компенсаций. После десятилетий замалчивания проблемы в 1988 году президент Рональд Рейган подписал закон о гражданских свободах, в соответствии с которым каждому интернированному были выплачены 20 000 долларов[197]. Но только в феврале 2020 года штат Калифорния (откуда и было выслано подавляющее большинство японоамериканцев) принес официальные извинения[198].
«Нация иммигрантов», Америка объединена скорее идеалами, чем общим прошлым. Собственные варианты исторического нарратива выработали различные сообщества, и существует большой набор тем, по-разному (иногда антагонистически) описываемых афроамериканцами и мексиканоамериканцами, коренными американцами и потомками итальянских иммигрантов. Вместе с тем доминирующий «режим памяти» остается англо-американским и евро-американским, он, по выражению европейского исследователя американской идентичности Дьёрдя Тота, утверждает свои правила «железной рукой», примерами чего являются ритуалы поднятия национального флага, гражданская клятва верности и прочие «изобретенные традиции» гражданской публичности[199]. Частью этих ритуалов является обращение к военному прошлому, к полям битв и к памяти павших.
Надо отметить, что начало «войн памяти» в США относится к тому же периоду, когда отношение к прошлому стало политизироваться в Европе. Любопытно, что память о Второй мировой войне, послужившая во многих частях Европы поводом к началу «войн памяти» и лежащая в основе большинства «исторических политик» старого континента, в Соединенных Штатах воспринимается как платформа для объединения. Всплеск интереса к войне в конце 1990-х — начале 2000-х годов: премьера блокбастера «Спасти рядового Райана» (1998), публикация бестселлера Тома Брокау «Величайшее поколение» (1998), давшего новое имя поколению ветеранов Второй мировой, наконец, создание Мемориала Второй мировой войны на Национальном молле в Вашингтоне (2003) риторически были оформлены как уроки гражданственности для нынешнего поколения американцев, не способного прийти к согласию по поводу единства американской культуры и выработать общую идентичность[200].
Вопрос о допустимости извинений от имени Соединенных Штатов Америки за совершенные в прошлом ошибки и преступления является одной из линий раскола между республиканцами и демократами. Республиканцы часто цитируют бывшего президента Джорджа Буша-старшего, любившего повторять, что он «никогда не будет извиняться за Соединенные Штаты Америки». Другой видный политик-республиканец, Митт Ромни, озаглавил одну из своих книг «Никаких извинений»[201], нападая на президента-демократа Барака Обаму именно за его «извинения» (в той или иной форме) перед другими странами. Обама, в свою очередь, в самом деле подходил к международным проблемам прошлого как к требующим признания ошибок, вызывая этим критику консерваторов[202]. Однако для американского общества внутренние проблемы, в том числе вопросы оценки прошлого, оставались намного более важными, чем любые международные «войны памяти».
«Колыма — родина нашего страха»
В апреле 2020 года в интернете набрал рекордное количество просмотров документальный фильм популярного журналиста Юрия Дудя о Колыме[203]. «Я всегда думал: откуда у старшего поколения этот страх, это стремление мазать все серой краской? Почему они боятся, что даже за минимальную смелость обязательно прилетит наказание? Моя гипотеза: этот страх зародился еще в прошлом веке и через поколения добрался до нас», — написал Дудь в анонсе своего проекта. Многие люди старшего поколения, посмотрев фильм, пришли к выводу, что в нем нет ничего нового: перестроечные публикации были более подробными и шокирующими. Однако пиковый интерес со стороны основной аудитории Дудя, молодежи, показал, что он открыл тему репрессий для молодых людей. Оказалось, нарратив репрессий, оформленный окончательно во время перестройки, ушел в относительно узкий круг поддерживающих обсуждение темы активистов и не затрагивал новое поколение. Это важная проблема: без напоминания в какой-либо форме даже самый известный нарратив забывается обществом.
Для многих россиян имя Сталина является маркером в проблеме отношений государства и общества. Вероятность встретить сталиниста среди сторонников сильного государства выше, чем среди либералов. Однако историческая политика сложнее, чем такое разделение. В Чечне, республике, в которой политические отношения являются противоположностью либерального идеала, Сталина ненавидят за высылку чеченцев в 1944 году. Напротив, там чтят реформатора и разоблачителя «культа личности» Хрущева, вернувшего чеченцев домой[204]. Трудно представить альянс между обществом «Мемориал» и властями Чеченской Республики, но в отношении к памяти о Сталине их позиции сближаются.
В 2015 году Россия пережила целую серию инициатив, направленных на восстановление имени Сталина в пантеоне российских героев. В феврале 2015 года председатель Государственной думы (и глава государственного Российского исторического общества) Сергей Нарышкин присутствовал на открытии в Ялте памятника в честь юбилея встречи Франклина Рузвельта, Уинстона Черчилля и Иосифа Сталина. Монумент «Большая Тройка» авторства Зураба Церетели стал первым официальным памятником Сталину, установленным в России с тех пор, как Никита Хрущев в 1961 году начал кампанию десталинизации[205].
После установки этого мемориала изображения Сталина начали появляться в разных частях страны и использоваться в разных контекстах. Патриотический Изборский клуб Александра Проханова принес «икону» Сталина на церемонию присвоения стратегическому ракетоносцу имени «Изборск», проходившую на авиабазе в Энгельсе под Саратовом в июне 2015 года. В апреле того же года памятник Сталину установила в Липецке местная организация КПРФ. О планах проведения подобных мероприятий сообщалось в разных городах и селах страны, от Уссурийска на Дальнем Востоке до Орла в Центральной России и Дагестанских Огней на Кавказе (где уже существует проспект Сталина). В июле бюст Сталина был установлен в Твери в экспозиции музея Калининского фронта при поддержке министра культуры Владимира Мединского.
Что же произошло к зиме 2014–2015 года? Ведь президент Путин многократно осуждал Сталина и отвергал идеи мемориализации его имени. В официальных учебниках истории, включая «историко-культурный стандарт», разработанный в ходе подготовки единого учебника, содержатся формулировки «сталинская диктатура», «культ личности», «массовые репрессии» и «великодержавные амбиции». Однако волна «возвращения Сталина» показала, что для некоторых политиков и бюрократов среднего ранга официальный несталинистский исторический нарратив перестал удовлетворительно объяснять метаморфозы политики государства.
Можно предложить несколько объяснений «возвращения Сталина» в 2015 году. Одно из них характеризует эту серию событий как пробный камень Кремля, который он использовал для проверки общественной реакции на радикальную переоценку отечественной истории. В другом варианте это трактовалось как способ устрашения российских либералов и Запада.
Третье объяснение также связывало «возвращение Сталина» с попыткой оправдания радикальных перемен во внешней политике России в 2014 году. Такие перемены требуют четкого объяснения для всех уровней государственного аппарата. От Кремля ждали чего-то более убедительного, чем рассказы о нацистах на Украине или новые открытия о жизни князя Владимира. Ближайшим историческим периодом, когда Россия присоединяла территории, была сталинская эпоха. В связи с этим можно увидеть в «возвращении Сталина» поиск политиками среднего уровня политического (исторического) языка, способного объяснить аннексию Крыма и оправдать другие возможные внешнеполитические шаги.
Ирония истории состоит в том, что наиболее соответствующим моменту оказался нарратив, который Путин не был готов публично поддержать: сталинское восстановление Российской империи в форме Советского Союза и в изоляции от остального мира. Чувствуя притягательность этого нарратива, часть элиты оказалась готова продвинуться дальше, чем намеревались руководители государства. Это произвело эффект сорвавшейся лавины, которая угрожала выйти из-под контроля Кремля, — пожалуй, впервые за время президентства Путина.
Вероятно, чтобы восстановить контроль над исторической политикой, российское правительство в августе 2015 года внесло давно подготовленный (но отложенный ранее на неопределенный срок) законопроект об увековечении памяти жертв политических репрессий. Возвращение этого законопроекта в Государственную думу и принятие соответствующего закона в марте 2016 года, когда его подписал президент Путин, стало сигналом недовольства российского руководства триумфальным «возвращением Сталина» в публичную политику и попыткой погасить такие инициативы[206]. Начиная с осени 2015 года инициативы, направленные на символическую ресталинизацию, снова стали уделом активистов КПРФ.