9 мая 2012 года в Томске на празднование Дня Победы вышли две тысячи человек с портретами своих воевавших предков. Подобные шествия случались и раньше в разных регионах страны, например в Тюмени в 2007 году, но дать имя этой идее и «раскрутить» ее смогли томские журналисты телекомпании ТВ-2 Сергей Лапенков, Сергей Колотовкин и Игорь Дмитриев. Именно они придумали название для марша «Бессмертный полк» и привлекли к идее коллег-журналистов из разных регионов России.
Сергей Лапенков так объяснял мотивы инициаторов: «9 Мая скорее приобретало форму какой-то смеси карнавала, флешмоба с первомайской демонстрацией. И захотелось какую-то человеческую историю немножко сделать, вернуть какое-то… что-то живое такое». Для каждого журналиста в этой истории было что-то личное: «Для меня очень важно, потому что это поколение моего деда. И дед прошел две войны, вернулся без ног, воевал так прямо по-настоящему, то есть Герой Советского Союза, батальонная разведка. И вот всегда 9 Мая для меня, например, это был [праздник]… И понятно, что для Игоря и для Сергея это тоже, в общем, была история личная. Они были связаны со своими дедами. Они воевали. У Сережи дед без руки вернулся с войны. В общем, такая история, вполне понятная, мне кажется, по-человечески».
Первоначально идея распространялась по журналистской сети: «Первые 20, может, 30 городов — это просто мои знакомые: Слава Черепахин в Волгограде, Лена Гребнева в Туле, Андрей Воронцов в Кургане, Миша Анненков в Кирове и Калининграде, Оксана Ачкасова в Чебоксарах, ребята в Новосибирске… Володя Овчинников, Юрий Пургин, „Алтапресс“ в Барнауле, Ксения Карпычева в Благовещенске. Ну то есть это все были медийщики, которых мы знали и которым мы в принципе доверяли, потому что знали не первый год людей».
Через год в акции участвовало 150 000 человек в 120 городах страны, через два года — 400 000, а к 2019 году число участников достигло 10 миллионов — не только в России, но и по всему миру.
Общественное движение, объединенное общей памятью
«Бессмертный полк» — самое многочисленное (и следовательно, самое важное) общественное движение в России, возникшее в последнее десятилетие. Он попал в центр политических дебатов, которые в России используют язык истории; именно поэтому он вызывает эмоциональное отношение у слишком многих экспертов и даже ученых. Давайте попробуем посмотреть на феномен «Бессмертного полка», не помещая его ни в «патриотическую», ни в «пропагандистскую» картину мира.
Самые разные действующие лица исторической политики (такие, как церковь, Коммунистическая партия, активисты «Русской весны» и многие другие — их еще называют акторами памяти или мнемоническими акторами) пытались присвоить «Бессмертный полк» и заявить, что он представляет их интересы; однако никто не добился уверенной победы. Напротив, два основных мнемонических актора, которые возникли из движения, первые организаторы из Томска и контролируемая государством НКО «Бессмертный полк России», основаны на совершенно разных политических принципах (несмотря на то, что они заявляют о своей «аполитичности»). Тем не менее они сотрудничают в организации шествий «Бессмертного полка», потому что оба черпают силу из этих эмоций и участием в движении показывают, что играют важную роль в политике памяти в России.
Неверно рассматривать «Бессмертный полк» как отдельного актора, он представляет собой общественное движение, но, во-первых, создает новые действующие лица исторической политики, а во-вторых, уже изменил ландшафт, в котором существуют другие мнемонические акторы.
Ни одна другая общественная инициатива в последние годы не достигла таких масштабов и не вызвала столько споров, как «Бессмертный полк». Акция, начатая в 2012 году группой томских журналистов, изменила формат главного праздника страны и расколола общество и ученых в их понимании смысла ритуала. В стране, где почти каждая семья хранит память о ветеранах войны или родственниках, погибших в 1941–1945 годах, каждый может присоединиться к шествию. Идею томских журналистов быстро подхватили по всей России, а потом и за рубежом. Антрополог Михаил Габович объясняет этот факт распространением «Бессмертного полка» по готовому шаблону, созданному основателями: запоминающееся название, понятные правила и последовательность действий[218]. Тем не менее участие в акции уже миллионов людей, внезапно решивших скопировать именно этот ритуал, предполагает, что необходимы и другие объяснения.
Широко распространено мнение, что «Бессмертный полк» всего лишь «один из многих инструментов, которые Кремль использует для распространения своего видения и интерпретации Второй мировой войны». Эксперты во многих странах, включая Россию, считают, что шествие «представляет собой воплощение политического использования истории правящей элитой в качестве инструмента политической аргументации, попытку навязать особую историческую интерпретацию войны»[219]. Чтобы оспорить это мнение, нам необходимо кратко остановиться на эволюции кремлевской исторической политики, представленной в праздновании Дня Победы.
Современный российский режим консолидировался в тот период, когда угасало поколение ветеранов, а их встречи перестали быть смысловым и символическим центром празднования Дня Победы. Со второй половины 2000-х годов российские руководители вели несколько «исторических войн» с соседними государствами вокруг памяти о войне. Путин лично выступал в этих конфликтах как защитник священной памяти погибших советских людей, символически претендуя на роль, которую до сих пор играли ветераны войны[220]. Такое замещение ветеранов государством поставило под вопрос семейные истории войны и актуализировало проблему принадлежности национальной памяти.
Еще один важный контекст, который надо иметь в виду, — это время первого шествия «Бессмертного полка». В годы, предшествовавшие первому маршу, в России появился новый тип мнемонических акторов. Они были представлены низовыми движениями и инициативами. Люди во многих городах и деревнях по всей России начали восстанавливать свою связь с прошлым. Интерес к местной истории и генеалогии привел к возникновению на местном уровне организаций и появлению инициатив, таких как исторические экскурсии краеведов-волонтеров во многих городах, защита старых зданий от сноса, поиск семейных корней. Авторы доклада «Какое прошлое нужно будущему России?», подготовленного в 2017 году членами Вольного исторического общества, назвали это новое явление «второй памятью» (чтобы отличать его от «первой», поддерживаемой государством и ориентированной на государство)[221]. Лучше всего в контекст этой «второй памяти» вписался первый «Бессмертный полк».
Вспомним, что в современной России история заняла место политического языка. В этом контексте «Бессмертный полк» — это попытка людей выразить свою политическую субъектность на том единственном языке, который им оставила власть, — на языке разговора о Великой Отечественной войне.
Идея томских журналистов возникла наряду со множеством других инициатив общественной самоорганизации, характерных для периода 2011–2013 годов, включая борьбу за окружающую среду (защита Химкинского леса), предвыборные протесты (движение «За честные выборы» 2011 года), общенациональную организацию помощи южнорусскому городу Крымску, пострадавшему от наводнения (июль 2012 года), и прочие мероприятия, общим для которых было стремление принимать участие в решении важных вопросов или, по крайней мере, быть услышанными[222]. В этот ряд вписывается и инициатива участников «Бессмертного полка» рассматривать память о войне как часть семейной истории (вразрез присвоению истории войны государством).
Однако большинство других гражданских инициатив, возникших в 2011–2013 годах, в последующие годы были подавлены государством, активисты сдались и движения утихли. Траектория «Бессмертного полка» была противоположной; за период с 2013 по 2020 год количество его участников увеличилось с нескольких тысяч до миллионов человек, и он стал одним из главных событий (наряду с военным парадом) важнейшего национального праздника. Причина заключалась в том, что вектор движения совпал с квазиидеологией власти: Кремль просто не мог подавить массовую инициативу, которая использовала тот же язык и обращалась к тому же наследию, что и руководство страны.
Американский социолог Джеймс Джаспер отметил, что «ритуалы порождают эмоциональную энергию и взаимное внимание, которых так жаждут люди. Но это удовлетворение хотя и является самоцелью, также дает уверенность и энергию для дальнейших действий и участия»[223]. Борьба за присвоение энергии масс, возникшей вокруг «Бессмертного полка», — одна из самых важных историй в современной российской политике.
Акторы памяти в борьбе за движение
В последующие годы «Бессмертный полк» продолжал расти, в то время как государство и другие политические силы пытались присвоить энергию движения. Телетрансляция шествия «Бессмертного полка» 2012 года преподнесла зрителям столь привлекательный образ, что идея распространилась как лесной пожар. Многие группы пробовали привлечь внимание общественности к движению или переосмыслить его, присоединяясь к «Бессмертному полку» в первые годы его существования. Русская православная церковь пыталась в разных регионах превратить шествие в крестный ход, в котором часть участников несла бы иконы и хоругви вместо фотографий ветеранов[224]; различные политические организации демонстрировали свои баннеры, несмотря на попытки организаторов пресечь такую практику. Прекратить ее им не удалось — однако шествие оказалось слишком массовым для такого «перехвата». Более многообещающим способом подчинения «Бессмертного полка» представлялся контроль государства над его организаторами, выступающими от имени движения.
Однажды во время разговора с музыкантами-рэперами президент Владимир Путин описал стратегию власти, когда нет возможности запретить движение: государство в этом случае должно «организовать и возглавить» его[225]. Этим же способом чиновники попытались установить контроль над «Бессмертным полком». В самом деле, «хотя всегда существуют разногласия по поводу памяти о прошедших событиях, институционализация заставляет вспоминать прошлое в его самой простой и наименее противоречивой форме»[226].
В 2013 году инициаторы акции пережили первый конфликт с Николаем Земцовым, организатором марша «Бессмертного полка» в Москве. Причиной раскола была его попытка установить административный контроль над движением «Бессмертный полк», чему сопротивлялись первоначальные организаторы. Глава томского ТВ-2 Виктор Мучник вспоминал свой разговор с Николаем Земцовым перед расколом: «Вам надо обязательно сходить по теме „Бессмертного полка“ к Володину, — вдруг сказал Николай. — „Бессмертный полк“ — тема политическая, даже геополитическая… Обязательно нужен Володин… Если вы не пойдете к Володину, тогда он придет к вам сам. Хотите вы того или не хотите»[227]. Координаторы «Бессмертного полка» Сергей Колотовкин, Сергей Лапенков и Игорь Дмитриев также не смогли договориться с Николаем Земцовым. В 2014 году «Бессмертный полк» был зарегистрирован как общественная организация, а Николая Земцова исключили из его совета. Тот, однако, сразу же создал свою организацию «Бессмертный полк — Москва».
9 мая 2014 года в шествиях по всей стране приняли участие более 400 000 человек, а оргкомитет «Победа», образованный при президенте, рекомендовал региональным и местным властям поддерживать и продвигать акцию[228]. Это был поворотный момент в истории движения, поскольку с тех пор административная поддержка стала душить низовую инициативу. Государство («Володин») действительно пришло к полку.
Уже в феврале 2015 года инициаторы «Бессмертного полка» забили тревогу, опубликовав открытое письмо. Они выразили озабоченность бюрократизацией движения: «В отдельных регионах „Бессмертный полк“ пытаются квотировать. То есть вместо создания условий для всех желающих 9 Мая встать в колонну полка с портретом своего родственника-ветерана, к прохождению на параде могут быть допущены только специально отобранные граждане. Иногда даже не родственники, а просто молодежные активисты; другим проявлением формализма мы считаем стремление добиться массовости „Бессмертного полка“ любой ценой, гонки некоторых регионов за показателями численности Полка, в первую очередь через мобилизацию учащихся и трудовых коллективов. Портрет ветерана, выданный на один день в школе или на заводе, — это очевидная подмена ради формы смысла „Бессмертного полка“»[229].
В Москве шествие 9 мая 2015 года было организовано уже не координаторами «Бессмертного полка», а представителями отколовшейся организации «Бессмертный полк — Москва» совместно с Общероссийским народным фронтом (ОНФ) и Общественной палатой Российской Федерации (ОП РФ). Именно тогда президент России Владимир Путин прошел в колонне полка с портретом своего фронтовика-отца[230]. Уже в конце мая 2015 года появилась информация о том, что «координаторы в ряде городов страны, многие не первый год организующие „Бессмертный полк“, стали получать предложения — далее работать координаторами Полка, но уже „на окладе“, с записью в трудовой книжке, под опекой данных структур (ОНФ и ОП РФ — ИК)… Это уже не гражданская инициатива, а иной Полк — формальная общественная организация, состоящая на государственном финансировании. Что ведет к перерождению добровольного народного движения в отчетное ежегодное мероприятие, в гонку за показателями любой ценой для рапорта вышестоящим инстанциям»[231].
После публикации в июне 2015 года открытого письма президенту Путину с этим протестом Земцов при поддержке ОНФ и Общественной палаты РФ создал альтернативную организацию. Название новой организации было выбрано как можно ближе к названию движения, она называлась «Бессмертный полк России». Председателем Попечительского совета избран популярный актер Василий Лановой. Примечательно, что новая организация предпочитала называться не НКО, а общероссийским общественным гражданско-патриотическим движением. Руководители БПР заявляли, что представляют движение в целом, а не отдельную группу[232]. Также стоит обратить внимание на небольшое смещение фокуса: вместо семейной истории шествие полка в материалах БПР и подконтрольной ему прессе представлено как «патриотическая акция» — словосочетание, имеющее сомнительные коннотации для либеральной части общества, которая в противном случае могла бы с большей готовностью поддержать шествие.
Движение распространилось по всему миру, выходцы из бывшего СССР проводят марши «Бессмертного полка» более чем в 80 странах — во многих случаях «Бессмертный полк» стал частью культурной программы Русского мира или деятельности посольств России. В апреле 2016 года президент Владимир Путин на заседании Комитета Победы призвал поддержать «„Бессмертный полк“ — общенациональную инициативу, собравшую 9 мая 2015 года 12 миллионов человек как в России, так и за рубежом»[233]. В 2018 году акция прошла даже в Антарктиде[234] на российской станции «Новолазаревская»[235].
Между тем чиновники не только создали альтернативную организацию, призванную возглавить движение «Бессмертный полк». Серьезные неприятности начались у первого пропагандиста акции в России — томской телекомпании ТВ-2, где работали инициаторы движения. В результате телеканал был закрыт. О причинах закрытия телекомпании глава медиагруппы Виктор Мучник рассказал в интервью со ссылкой на неназванного эксперта. Тому якобы «показывали докладную записку из администрации президента по этому поводу», и в ней журналистам ТВ-2 вменялось в вину то, что они «несанкционированно вмешались в историческую политику российского государства, намереваясь расшатать его главную идеологическую скрепу. Речь в данном случае идет об акции „Бессмертный полк“»[236].
Самой важной частью истории успеха «Бессмертного полка» стало появление конкурирующих акторов памяти. Один из них — это группа томских инициаторов, сохраняющих позицию защитников чистоты движения и пользующихся значительным авторитетом среди региональных организаторов, второй — альтернативная группа, которой была оказана административная поддержка. В то время как вторая группа пользуется ресурсами государства, первая опирается на свою репутацию инициаторов движения, которую невозможно не принимать во внимание. Не вступая в открытый конфликт, бывшая томская группа (ее участники перебрались в Москву и Санкт-Петербург после того, как их телеканал закрылся) сохранила и развила веб-сайт, расширила свою сеть контактов и стала влиятельным мнемоническим актором в современной России.
Попытка чиновников присвоить «Бессмертный полк» имела двоякие последствия. С одной стороны, режиму удалось в значительной степени направить умонастроения народа в официальные церемонии и использовать их в качестве дополнительной легитимации. То же самое было и с шествиями «Бессмертного полка», проходившими за пределами России, где они наполнили смыслом работу Русского мира.
С другой стороны, первоначальные эмоции, которые выводили людей на улицы, еще живы. Они продолжают проявлять свою субъектность в стране, которая становится все более авторитарной. Организовать публичные собрания с политической повесткой становится все сложнее, а «Бессмертный полк» проводит лишь частично подконтрольные властям массовые шествия, поскольку, с точки зрения чиновников, поддерживает важный для режима миф о Великой Отечественной войне. Государство не могло ни полностью подчинить народное движение, ни запретить его.
Как отмечал российский ученый Алексей Миллер, «бок о бок с уже „огосударствленными“ структурами возникают новые автономные, которые „защищены“ институционализацией „Бессмертного полка“, то есть превращением этой инициативы в легитимную социальную практику»[237]. В этом ключе показателен анекдот историка Джули Федор о генеральном секретаре ООН Пан Ги Муне, который якобы в 2015 году неправильно понял шествие «Бессмертного полка», сначала приняв его за митинг оппозиции, а затем — за демонстрацию любви народа к президенту Путину[238].
Можно согласиться с антропологом Михаилом Габовичем, который еще в 2015 году утверждал, что осмысление ритуалов празднования Дня Победы невозможно, если исходить из прямого противопоставления государственного проекта и подлинной народной памяти, «не только потому, что „низовые“ практики и инициативы подхватывались государством (как это происходит и сегодня, например, с проектом „Бессмертный полк“), но и потому, что само государство не являлось и не является внутренне монолитным актором»[239].
Национализация инициативы проходит неравномерно в разных регионах страны. В некоторых городах проявляются конфликты между организаторами и властями, как, например, в 2018 году в Тольятти, где многолетний организатор митинга объявил, что не сможет его провести в этом году из-за серьезных разногласий с местной администрацией. «Активист подчеркивает: во-первых, происходит подмена понятий, и смысл акции вовсе не в единении под эгидой городских властей. Во-вторых, многим будет сложно принять участие в акции: „У движения `Бессмертный полк` нет цели собрать как можно больше людей в одном месте!!!“», — а это стало главной задачей тольяттинских властей[240].
Растущая национализация изначально массовой инициативы изменила отношение к «Бессмертному полку» — по крайней мере, у той части общества, которая в целом критически относится к властям. Некоторые ученые (и большая часть либеральной общественности, высказывающаяся в социальных сетях) убеждены, что государство успешно подчинило «Бессмертный полк» или, по крайней мере, захватило львиную долю энергии движения[241]. В России широко распространено мнение, что в шествии «Бессмертного полка» для его участников «на родовую самоидентификацию накладывается национально-гражданская»[242]. Авторы социологического исследования «Какое прошлое нужно будущему России?» цитируют отзыв респондента об акции «Бессмертный полк»: «Когда она начиналась, это было движение гражданское, оно вызывало у меня большую симпатию… дочь солдата, которого мы нашли, она мне писала и присылала фотографию: „Я шла с портретом отца, которого вы нашли“. И мы понимаем, насколько для нее это важно. А потом, когда это оседлали власти, буквально оседлали, [когда] увидели народное гражданское движение. Но что мы видели после этого? Власти же не умеют. Я видел студентов, которых пригоняют на эту акцию, видел фотографии брошенных плакатов. Зачем это? Такое ощущение, что ко всему, к чему они притрагиваются, они пачкают» (Б., активист). Авторы справедливо считают, что «вмешательство государства рассматривается как профанация многих ритуалов исторической памяти»[243]. Однако история конкурирующих организаторов практически неизвестна участникам, для которых «Бессмертный полк» остается общественным движением, а не конкретной организацией.
Две альтернативные организации избегали открытого конфликта и по возможности, как упоминалось, сотрудничали в проведении главного события года — шествия «Бессмертного полка». Оба актора, несмотря на различающиеся политические программы, черпают свою легитимность из общественного движения и нуждаются в его поддержке. Показателен опубликованный в фейсбуке комментарий организатора первых акций полка в Волгограде Вячеслава Черепахина: «Нет никаких отдельных полков! Все идут в едином строю. А организуют мероприятие сейчас и мы, и Ярослав [Князев — организатор волгоградской акции от „Бессмертный Полк — Россия“], и волонтеры, и много кто. Ни у меня, ни (надеюсь) у кого нет цели тащить одеяло. Шествие превратилось в традицию, и людям ведь неважно, кто там и что организует. Собственно, это и было моей целью». Однако приоритеты двух групп явно различаются. Чтобы увидеть это, можно обратиться к союзам, которые они заключают.
Союзники в борьбе
Общественные движения взаимодействуют «со множеством других участников». Они не только находят союзников, но и приобретают противников в государственной администрации, партийной системе, группах интересов и в гражданском обществе[244]. Исследование «Бессмертного полка» показывает, что организации, заявляющие, что представляют одно и то же общественное движение, могут иметь разных союзников.
На протяжении существования движения каждая организация искала союзников, институционализируя группы активистов в качестве мнемонических акторов. Государство пыталось направить энергию движения в административно подчиненный «Бессмертный полк России», для чего необходимо было увеличить вес и легитимность этой новой организации за счет кооптации руководства организации представителями других, более старых ГОНГО (государством организованных негосударственных организаций), в первую очередь поисковиков («Поисковое движение России» — объединение добровольцев, ищущих останки непогребенных солдат на полях сражений Великой Отечественной войны). Летом 2018 года лидеры патриотических движений, существовавших с конца 1980-х (и получавших большую часть государственного финансирования патриотических инициатив до появления «Бессмертного полка»), предприняли решительные шаги по перехвату контроля над «Бессмертным полком России». Третья конференция организации, состоявшаяся в июне 2018 года, не переизбрала Николая Земцова (расколовшего движение в 2015 году) в руководство. Вместо этого в дополнение к декоративным фигурам ветеранов и артистов новым сопредседателем была избрана глава «Поискового движения России» Елена Цунаева[245]. Приняв на себя руководство и избавившись от человека, ответственного за раскол, Цунаева обратилась к лидерам оригинального «Бессмертного полка» с предложением преодолеть разногласия. Накануне Дня Победы 2019 года обе организации подписали совместный меморандум о принципах проведения маршей «Бессмертного полка»[246].
Наиболее интересно развивались связи между основателями «Бессмертного полка» и Преображенским содружеством малых православных братств. Это движение в Русской православной церкви возглавляет ректор Свято-Филаретовского христианского института в Москве отец Георгий Кочетков. Среди проектов этой православной группы — «Карта памяти» мест преступлений советского режима[247]. Также содружество продвигает акцию национального покаяния «Имеющие надежду» и поддерживает Форум национального покаяния и возрождения[248].
Кочетков — давний оппонент главного сторонника консервативной исторической политики РПЦ митрополита Тихона Шевкунова; они представляют два разных подхода православной церкви к проблемам национальной памяти. С 2018 года отец Георгий Кочетков приглашает сопредседателей «Бессмертного полка» Сергея Лапенкова и Игоря Дмитриева принять участие в ежегодном православном фестивале «Живите вместе». С кафедры фестиваля авторы идеи «Бессмертного полка» выражали озабоченность тем, что шествие «становится инструментом определенной пропаганды»[249]. В ноябре 2018 года отец Георгий Кочетков и Сергей Лапенков встретились на конференции «Россия между прошлым и будущим: хранители и самородки»[250], а летом 2019 и 2020 годов две группы совместно организовали серию дискуссий (в 2020 году она проходила в онлайн-формате). Такой союз создает горизонтальную связь и определенно объединяет ресурсы в борьбе за память.
Пандемия COVID-19 в 2020 году изменила планы празднования Дня Победы. Шествие «Бессмертного полка» было отменено, и вместо этого организаторы предложили членам семей ветеранов отправить фотографии на веб-сайт, который транслировал непрерывный поток фотографий 9 и 10 мая[251]. Число семейных историй, загруженных на веб-сайт «Бессмертного полка», во время пандемии увеличилось с 420 000 до 760 000. Президент Путин сначала отложил шествие на 26 июля (День ВМФ России), а позже перенес на 2 сентября (дата окончания Второй мировой войны). Оба предложения подверглись критике со стороны организаторов «Бессмертного полка». Самой тревожной новостью была идея, что государство может определять дату шествия, изначально привязанного именно к Дню Победы, и распоряжаться движением. Сергей Лапенков в общедоступной записи в фейсбуке назвал это «странным решением» и с иронией спросил, хочет ли кто-нибудь встречать Новый год 26 июля[252]. Наконец, в разгар продолжающихся протестов 2020 года в Хабаровске шествие «Бессмертного полка» было отменено по всему миру. Однако битва за самое многочисленное движение в современной России не окончена.
«Бессмертный барак»
Ряд критиков предъявляет претензии к идее «Бессмертного полка», поскольку он представляет лишь одну сторону истории страны в XX веке, забывая о погибших в ГУЛАГе. 10 мая 2015 года публицист Андрей Десницкий написал на своей странице в фейсбуке: «Наверное, что-то начнет всерьез меняться после того, как за „бессмертным полком“ последует „бессмертный барак“ с фотографиями тех, кто был убит в расстрельных рвах, умер в лагерях или просто прошел через них. Не обязательно в виде демонстрации — это может быть просто ряд мемориальных табличек или памятников, какие ставят жертвам холокоста в Европе. Но обязательно с именами и обязательно всеми»[253].
Идея «Бессмертного барака» получила массовую поддержку, хотя и существенно меньшую, чем «Бессмертный полк»: 13 мая 2015 года (этот день считают датой создания движения) общественный активист Андрей Шалаев в соцсетях призвал собирать материалы о репрессированных родственниках, а к ноябрю был создан сайт движения, на котором размещаются «истории судеб, воспоминания о тех временах, фотографии из личного архива, копии личных дел невинно осужденных»[254]. Эта работа позволила за счет активизации родственников жертв вовлечь больше людей в работу по восстановлению имен репрессированных, которой многие годы занимается «Мемориал». В отличие от истории с «Бессмертным полком», на этот раз власти не проявили интереса к новому движению.
Этот сюжет интересен тем, каким образом используется в России память о двух главных, с моей точки зрения, сюжетах истории XX века — войне и репрессиях. Часть интеллигенции, недовольная тем, что память о Великой Отечественной войне «присваивается» нелюбимым ею режимом, выдвинула идею «Бессмертного барака» как альтернативную память. Это успешно использовали пропагандисты, противопоставляющие оппозиционных власти интеллектуалов народу. Не случайно историк Алексей Миллер в апреле 2018 года в интервью назвал создание «Бессмертного барака» «в пику „Бессмертному полку“» «идиотской инициативой», превращающей либералов в «геттоизированную, подвергаемую остракизму группу»[255].
Однако на самом деле инициаторы двух движений не противопоставляют их. Создатель сайта «Бессмертный барак» и инициаторы «Бессмертного полка» договорились работать вместе и ведут общую базу данных, ведь «репрессии и война — это даже не две стороны одной медали, это буквально об одном и том же», объясняет Андрей Шалаев[256]. Информация об их совместной работе доступна и на сайте «Бессмертного барака»[257], однако она совершенно отсутствует в общественном сознании, что мы видим на примере интервью Миллера и множества продолжающихся противопоставлений. Раскол памяти на память о войне и память о репрессиях очень удобен для политических манипуляций. Вместе с тем, как показывает исследование социологов «Путь к общей истории», проведенное в 2019–2020 годах, общество «вырастает» из этого раскола, «идет поиск более инклюзивного и менее конфликтного отношения к истории страны»[258].