30 января 2013 года городская дума Волгограда приняла решение «Об использовании наименования „Город-герой Сталинград“», в соответствии с которым шесть раз в году в дни воинской славы и памятные даты России, а также в памятные даты Волгоградской области город Волгоград должен дополнительно называться «Городом-героем Сталинградом»[125]. 23 декабря 2013 года в это решение было внесено дополнение, и теперь город получает второе имя девять дней в году[126]. В результате этого решения сквозь современный хронотоп в буквальном смысле просвечивает предыдущий: по праздникам город по решению депутатов должен символически «проваливаться» в прошлое. Это решение было принято на фоне непрекращающихся попыток официально переименовать город в Сталинград, предпринимаемых Коммунистической партией Российской Федерации. Аргументы в пользу такого решения сводятся к всемирной известности Сталинградской битвы, тогда как сами коммунисты не скрывают своей цели вернуть Сталина в историческое пространство современной России.
Решение волгоградских властей подсказало путь к реабилитации Сталина, и вот уже в начале 2020 года руководитель самопровозглашенной Донецкой народной республики на востоке Украины объявил о том, что наименование «город Сталино» будет использоваться наряду с названием «город Донецк» при проведении мероприятий, связанных со Второй мировой войной. Речь идет о Дне победы 9 Мая, дне начала Великой Отечественной войны 22 июня и Дне освобождения Донбасса 8 сентября[127].
Эти истории привлекают внимание сразу к двум инструментам использования прошлого, доступным власти: ими являются топонимия и календарь. Пространство и время человеческого общества отличаются от физического пространства-времени, однородного во всех направлениях. Хронотоп любого социума размечен традицией, обозначен символами и совсем не однороден. Например, пространство храма или кладбища обладает сакральными свойствами, предписывающими должное поведение и налагающими больше ограничений, чем пространство торгового центра. Даты трагических событий («дни памяти») или праздники отличаются от обычных будней своими системами запретов и предписаний. Часть этих запретов и предписаний поддерживается традицией и функционирует как повторяющийся ритуал. В прошлом монополию на «разметку» пространства и времени имела церковь (в свою очередь боровшаяся с языческими ритуалами или интерпретирующая их в соответствии с собственными задачами), однако в новое время политики используют государственную власть, чтобы поставить хронотоп себе на службу. Для этого они реформируют календарь и исчисление времени, вводят светские праздники, меняют названия городов и улиц, а на площадях устанавливают памятники героям.
Нанося прошлое на карту
После победы революции на длительный период в стране закрепился хронотоп победителей: новая топонимия и праздники существуют достаточно длительное время, чтобы общество воспринимало их как часть привычного мира. Спустя поколение многие имена забываются, символы утрачивают понятный смысл и для поддержания актуальности пространственной разметки формируются дополнительные ритуалы, напоминающие населению, что именно означает название улицы или кому установлен памятник.
Некоторые города и улицы меняли названия по несколько раз, тогда как другие и сегодня сохраняют имена, которые уже ничего не означают для жителей. Например, в Волгограде, Ростове-на-Дону и Твери есть улицы 26 Июня, названные так в 1938 году в честь дня выборов в Верховный Совет РСФСР. Опала политических деятелей в советское время приводила к изменениям в топонимии: так, в 1951 году улица Маршала Жукова в Сталинграде сменила название на улицу Правды[128], а в 1957 году Буденновская улица была переименована в Антарктидскую (в честь успехов первой советской антарктической экспедиции). Тем не менее эти перемены происходили внутри единого гомогенного символического пространства, утверждая одни и те же ценности. С распадом СССР началось масштабное разрушение символических систем, которое идет до сих пор.
Часть городов в постсоветское время обрели дореволюционные названия (Санкт-Петербург, Екатеринбург, Самара, Нижний Новгород), в то время как другие сохраняют свои советские имена (Киров так и не стал Вяткой). Особое место занимает Волгоград, который регулярно сотрясают инициативы коммунистов, стремящихся вернуть ему имя Сталинград (но не дореволюционное Царицын). Названия районов во многих городах страны остаются «сталинскими»: Кировский, Ворошиловский, Дзержинский и пр. Множество городов, поселков, районов и улиц носят имя Ленина и его сподвижников. В ряде случаев исторические личности, в честь которых названы улицы, сегодня рассматриваются как виновники гибели множества людей (в годы революции и Гражданской войны, во время репрессий 1930-х и пр.), и вокруг этих названий кристаллизуются очаги противостояния. Часть этих топонимов уже давно утратила привязку к объектам или ценностям, но продолжает существовать автономно: так, в Волгограде до сих пор есть не только улица Павлика Морозова (с 1953 года), но и Карело-Финская (с 1954 года)[129], а авторы исторических примечаний к официальному постановлению администрации Волгограда не смогли установить смысл названия улицы Воссоединения, хотя дата наречения — 1954 год — с очевидностью подсказывает, что речь шла о «воссоединении Украины с Россией», юбилей которого широко праздновался в тот год[130].
Особое место занимают переименования городов, переходивших из рук в руки в ходе масштабных войн и территориальных уступок, причем использование того или иного исторического названия или даже выбор его написания маркирует человека политически: «Тот, кто пишет название столицы Галиции как Lwów, — польский националист, а тот, кто пишет его как Львiв, — украинский фашист, — иронизировал когда-то британский журнал The Economist. — Тот, кто называет его Львовом, — советский массовый убийца, а тот, кто предпочитает Lemberg, — нацист. Давайте обсудим это в Леополисе»[131]. Помимо собственно названий, политики от имени государства присваивают населенным пунктам дополнительные звания. В 1965 году шесть городов страны получили почетные звания городов-героев (а Брест стал крепостью-героем), затем количество городов-героев увеличивалось в четыре приема, вплоть до 1985 года, когда этого звания были удостоены Смоленск и Мурманск. В 2000-е годы тема Великой Отечественной войны вновь стала использоваться в качестве стержня государственной идеологии России. Поскольку очевидный список был исчерпан, а почетное звание нельзя присвоить дважды, в 2006 году было создано новое почетное звание. В течение следующего десятилетия 45 городов получили наименование городов воинской славы, а в 2020-м было объявлено, что в стране появятся и города трудовой доблести.
Закрепление прошлого в календарном цикле
Одной из мишеней революционной власти часто становится календарь. Французская революция XVIII века решительно порвала со старым порядком. Одной из главных мер в этом процессе стала реформа календаря. Традиционный календарь контролировался церковью, был насыщен религиозными праздниками и днями святых, это надо было изменить. В 1793 году был принят декрет, упразднявший отсчет лет от Рождества Христова и вводивший республиканское летосчисление. 22 сентября 1792 года стало первым днем первого года Республики. Были изменены названия и продолжительность месяцев, а вместо недель введены десятидневки, «декады».
Революционные власти обсуждали даже изменение часов и минут: в соответствии с десятичной системой предлагалось разбить сутки на 10 часов, а каждый час — на 100 минут, но эта идея не прижилась, хотя часовщики уже начали изготавливать новые часы[132]. Остальные нововведения просуществовали до эпохи Наполеона, который постепенно вернул старый календарь в быт французов. Впоследствии республиканский календарь был введен на несколько недель в 1871 году, когда его взяли на вооружение деятели Парижской коммуны, но с поражением коммунаров его жизнь закончилась.
Российская революция также привела к реформе календаря. Если в 1918 году советское правительство отказалось от юлианского календаря и перешло на григорианский, то в 1929 году была предпринята попытка отмены семидневной недели и введения вместо нее пятидневного цикла. Вместо единого для всех выходного дня — воскресенья — была создана «непрерывка», в соответствии с которой все рабочие были разделены на пять групп, названных по цветам (желтый, розовый, красный, фиолетовый, зеленый), и каждая группа имела свой собственный выходной день. Реформа не прижилась и была свернута в 1931 году. Однако православные праздники, составлявшие основу годового календарного цикла, подверглись вытеснению и запретам — вместо них новая власть вводила свои политические дни, когда надо было говорить о прошлом. С 1918 года это были 22 января — День памяти событий Кровавого воскресенья (расстрела демонстрации рабочих 9 января 1905 г. по старому стилю), 12 марта — низвержение самодержавия, 18 марта — День Парижской коммуны, 1 мая — День Интернационала и 7 ноября — День пролетарской революции. Часть этих праздников перестали отмечаться уже в первое десятилетие революционной эры, но другие дожили до конца СССР. К ним добавились День Красной Армии 23 февраля и День международной солидарности женщин-работниц 8 Марта, которые, претерпев немалые изменения в ритуалах празднования, дошли до нас в качестве гендерно окрашенных «мужского» и «женского» дней.
Эпоху Советского Союза можно делить на более дробные отрезки; например, время «мировой революции», от которой нам остались улица Марата и День Парижской коммуны, период «возвращения национального» с празднованием годовщин побед русского оружия, а также период десталинизации, стерший с карты страны одно имя, но сохранивший большинство остальных наименований советской эпохи. Эта эпоха стала последним периодом длительного существования единой разметки пространства и времени в нашей стране. После распада Советского Союза и особенно с 2000-х годов политики снова начали реформировать календарь и суточное измерение времени. Часть праздников были отменены, часть оказались отодвинутыми на второй план, но появился целый ряд новых дат и празднований.
Праздники в большой степени зависят от ритуалов их проведения: праздничный день должен отличаться от будней не тем, что он выходной, а каким-либо действием: демонстрацией, карнавалом, специальной праздничной символикой или особой пищей. Попытка установления новых светских праздников, таких как День России 12 июня, не оказалась успешной. В частности, не выработались общие для большинства ритуалы, отличающие этот праздник от других дней. Единственный ритуал, приходящий на ум при обсуждении еще одного праздника, 4 ноября, — «Русский марш», проводимый националистами. Вместо народного единства и согласия в этот день отмечается очевидное разделение общества. В то же время произошла экспансия религиозных праздников, часть которых стали официально выходными днями (как православное Рождество или в регионах с традиционно мусульманским населением Курбан-байрам и Ураза-байрам). В молодежную среду проникли праздники и даты западного происхождения — День святого Валентина, День святого Патрика, Хэллоуин, — с которыми ведет борьбу православная общественность (например, противопоставляя День святых Петра и Февронии Дню святого Валентина). Изменились (и продолжают меняться) сроки и длительность праздничных выходных дней. Эта изменчивость говорит о том, что историческая разметка годового цикла еще не устоялась, а это, в свою очередь, свидетельствует о том, что общество пока не обрело новую идентичность.
Чиновники продолжают приводить календарь в соответствие доминирующему нарративу прошлого, сфокусированному теперь на Великой Отечественной войне: День Победы фактически превратился в главный праздник, в дополнение к которому законодательно были закреплены «памятные даты» (как общероссийские, так и региональные), в большинстве своем также привязанные к событиям войны. Более того, принятый в 2014 году закон, объявивший «реабилитацию нацизма» уголовным преступлением, отдельной статьей защищает этот государственный календарь: «Распространение выражающих явное неуважение к обществу сведений о днях воинской славы и памятных датах России, связанных с защитой Отечества» в России уголовно наказуемо[133].
Тихий семнадцатый год
Революции в каждой стране — осевое событие отечественной истории, вокруг отношения к ним выстраиваются литература и политика, к ним обращаются потомки за образами прошлого и будущего. Мы говорили о том, как в США попытка пересмотра взгляда на американскую революцию — войну за независимость — привела к возникновению «Проекта 1619» и «Комиссии 1789», воплотивших основной политический раскол в отношении к прошлому. Во Франции вековые споры о революции привели к мнению, разделяемому большинством: революция была благом, а революционный террор — злом. Понятие революции во Франции отделено от кровавых событий, последовавших за провозглашением республики, и нагружено исключительно положительными смыслами. Эмманюэль Макрон во время борьбы за президентское кресло опубликовал книгу под названием «Революция», изложив в ней свои взгляды на будущее Франции, и этот заголовок не вызывал протеста[134]. Французы гордятся своей революцией.
Не так дело обстоит в России. Невозможность сказать что-то однозначное о революции 1917 года приводит к тому, что государство и политики удивительным образом по большей части хранили молчание по поводу столетия этого события. В их картине мира история должна трактоваться единственно возможным образом — только в этом случае к ней можно обращаться для описания современности. Если же какое-то событие использовать подобным образом не получается, к нему вообще лучше не обращаться.
Столетие Октября в 2017 году страна, когда-то ведшая от него отсчет своего существования, встретила оглушительным молчанием. Историки, конечно, провели десятки научных конференций и семинаров, опубликовали несколько хороших монографий. Но это было внутрицеховое обсуждение. Для обычного гражданина России столетие революции прошло незамеченным. Ближайшая к тому историческому периоду тема, вокруг которой шумели споры, — фильм Алексея Учителя «Матильда» и борьба против него Натальи Поклонской — вообще не имела отношения к революционной тематике.
Для сравнения можно вспомнить, что Франция к столетию своей Великой революции устроила всемирную выставку, напоминанием о которой стала Эйфелева башня. Американская статуя Свободы была (пусть и с опозданием на 10 лет) подарком к столетию Войны за независимость. Казалось бы, на монументальное искусство в России ресурсов не жалеют. Но не было ни выставки, ни возведения монумента, ни даже отечественного блокбастера на экранах.
А самое главное — в обществе не началось никакой дискуссии о значении 1917 года, о его наследии, о влиянии революции на весь мир и на сегодняшнюю Россию. Это не значит, что мы знаем ответы на эти вопросы, скорее наоборот. Но пока эти вопросы задают только историки в тиши научных аудиторий. Необычная ностальгия по монархии и противникам большевиков, вспыхнувшая в конце 1990-х — начале 2000-х, когда перезахоранивали останки царской семьи и привозили в Россию прах усопших на Западе белых генералов, реабилитировала побежденную сторону Гражданской войны, но не способствовала распространению альтернативной версии истории. Профессор Андрей Зубов едва ли не в одиночку отстаивает антисоветский нарратив, вызывая лишь новые волны критики.
У этой ситуации несколько причин. Во-первых, для нынешнего российского государства любая революция — очевидное зло. Опасения, вызванные цветными революциями и «арабской весной», давно уже сформировали отчетливо контрреволюционную идеологию, проявляющуюся во внешней политике и внутриполитической риторике власти. Вместе с тем прямо осудить большевиков и заклеймить революцию тоже не получается: из 1917 года родом и Советский Союз (пусть он и оформился лишь спустя пять лет), распад которого в 1991-м президент Владимир Путин назвал «величайшей геополитической катастрофой», и множество институтов и практик, без которых трудно представить сегодняшнее государство. На встрече Валдайского клуба в октябре 2017 года президент осторожно обмолвился о «неоднозначности» результатов революции, о том, как «тесно переплетены негативные и, надо признать, позитивные последствия тех событий»[135]. А раз нет возможности ни отпраздновать столетие Октября, ни заклеймить семнадцатый год, молчание представляется лучшим выходом. Революцию страшно вспоминать, но невозможно забыть.
Во-вторых, события середины прошлого века — репрессии сталинского периода и Великая Отечественная война — для ныне живущего поколения все еще являются «последней катастрофой» (термин французского историка Анри Руссо), заглушившей травмы предшествующей трагедии. Пока нет признаков того, что распад СССР сыграет для большинства населения постсоветских государств сравнимую роль. Именно вокруг войны и репрессий кипит неостывающая память, прорываясь то в ужасе Сандармоха, то в шествии «Бессмертного полка». Но связь этих событий с революцией, очевидная для современников, сегодня не ощущается.
Наконец, в-третьих, нельзя забывать, что в обществе есть по меньшей мере две силы, имеющие свое твердое мнение о революции. Коммунисты продолжают считать октябрь 1917 года зарей справедливого мира, а Русская православная церковь — безбожным бунтом. Любопытно, что две главные консервативные общественные группы диаметрально разошлись в этой оценке, но никакого публичного диалога между ними тоже не наблюдается. Российское общество устроено так, что попытки диалога обращены не друг к другу, а к власти, а власть в этих условиях, очевидно, не хочет принимать чью-либо сторону.
Не только консерваторы, но и оппозиционные публицисты, еще недавно нет-нет да и проводившие параллели между ситуацией в России нынешней и столетней давности, отмечая коррупцию, провалы государственного управления, внешнеполитические авантюры и растущее недовольство масс, в 2017 году утратили интерес к такой интеллектуальной игре.
Как же объяснить такое невнимание политиков к юбилею столь важного для российской истории события? Ведь эта революция в самом деле стала началом нового мира. Последняя из великих революций Нового времени, она и завершила Новое время, исчерпав спектр утопий, рожденных разумом в начале той эпохи. Предложив альтернативу демократическому и республиканскому идеалу, который олицетворяли Соединенные Штаты, революция заложила основы биполярного мира. Он воплотился в противостоянии держав в годы холодной войны и, как мы видим, пережил даже распад Советского Союза, возродившись в риторике «российской угрозы» в современных США. Ирония истории или важный для ее понимания парадокс: через 100 лет после того, как Россия представила миру свою модель светлого будущего, страна позиционирует себя как полюс традиционализма, идеализирующий прошлое.
В самой России трудно отделить последствия Октября от результатов 70 лет советского режима: уничтожение политической конкуренции и укрепление институтов вертикального управления, истребление гражданского общества, создававшегося в предшествовавшие революции полвека (начиная с Великих реформ). Вместе с тем разрушение старых скреп и реформирование морали открыло шлюзы для творчества, и в первое десятилетие после революции российское искусство (живопись, театр) впервые вышло на передовые рубежи, избавившись от привкуса вторичности по сравнению с европейским. Положение женщин в обществе резко изменилось, что сделало Советскую Россию одной из самых передовых стран тогдашнего мира. Последовавший культурный разворот, преследование авангардного искусства и возвращение патриархальных семейных порядков показали первичность политической вертикали относительно творческой конкуренции, но не лишили нас права видеть в революции это раскрепощение. Революция предоставила стране возможность для рывка в новую социальную реальность, но эта новая реальность обернулась не только обществом модерна, но и идеологическим государством, лишившим советский модерн его фундамента — свободного выбора.
Обращение общества к своему прошлому — это всегда формулирование остроактуальных вопросов, ответы на которые помогают понять что-то важное в сегодняшнем дне. Современной России есть о чем спросить 1917 год, но она, похоже, боится узнать ответ.