Далеко не все из бояр и окольничих, оставленных Годуновым в качестве почетного эскорта подле царевны и яснейшей, вели себя достойно. Да и из их людей тоже. Кое-кто попытался скрыться, благо, основные татарские силы сосредоточились на захвате годуновского терема-теремка, а для атаки на прочие дома они бросили от силы тысячу, не больше. Словом, возможность сбежать имелась – было бы желание.
Правда, таковых оказалось мало. Судя по тому, что украдкой увидела Галчонок в оконце, когда возглавляемые Зомме люди прорывались из казарм к теремку, большинство дрались мужественно. И в первых рядах, бок о бок с Христиером Мартыновичем бились и Годуновы, и Вельяминовы, и Сабуровы. И столь отчаянным был их натиск, что несмотря на подавляющий численный перевес врага, они дошли до своей цели. Дошли, хотя к тому времени их осталось всего ничего. Дошли и встали насмерть у самого входа на крыльцо терема, приняв неравный бой.
– Сразу вовнутрь надо было и забаррикадироваться там, – вырвалось у меня.
– Кто-то крикнул о том, а Христиер Мартыныч не дозволил, – всхлипнула Галчонок. – Сказывал, тогда татары терем зажгут. А опосля уж, когда уразумели, что не зажгут…
– Почему? – перебил я ее. – Почему вдруг уразумели?
– Дык ведь татары им так кричали, – простодушно пояснила девчонка. – Мол, не тронем вовсе, токмо царя с царицей и князя Мак-Альпина с царевной выдайте, да казну, которую у них с собой, а мы вам жизнь подарим.
Так оно и есть – не случаен этот «разъезд». И хану сообщили о том, где мы с Федором, в интервале пяти-шести часов, где-то с двух до восьми вечера. Но вычислением предателя я займусь потом, все потом, а пока главное, и я поторопил девчонку:
– Дальше. Что дальше?
– А чего дальше, – вздохнула она. – Кто в живых остался, в тереме затворились, да проку с того. Татары двери выломали и вовнутрь ворвались. Но дрались твои вои, княже…. Ох и дрались…. У нас с Ксенией Борисовной, когда мы оттель выходили, то и дело сапоги по крови скользили. Все ею залито было. А татаровьев полегло почитай впятеро больше, – и вновь из ее глаз побежали слезы. – Ненавижу! – выдавила она сквозь стиснутые зубы….
По счастью, девчонку никто не заподозрил в том, что она – не простая холопка, ибо Ксения, заметив, как Галчонок достала из-под платья нож, велела его немедленно выбросить, запретив сопротивляться. Потому и с нею, как и с остальными боярышнями из окружения царевны, равно как и с Мариниными, обращались достаточно цивилизованно. Во всяком случае, никого не изнасиловали. Более того, едва Араслан-бей заметил, как одной из девушек полезли под сарафан, он немедленно пресек подобные попытки, располовинив наглеца надвое. Аргумент оказался убедительным, больше никто не дергался.
Араслан-бей и во всем остальном оказался весьма предупредителен, не забыв захватить и сундуки с их нарядами, и прочее имущество. Даже извинился, предупредив, что если в пути возникнет некая надобность, останавливаться они не станут, а потому придется немного потерпеть или… И многозначительно кивнул на принесенные из терема и предусмотрительно сунутые под сиденья колымаг ночные горшки. А в заключение посетовал, что государь слишком рано покинул их, оставив одних….
Упоминание о Годунове вновь подтвердило, что без предательства не обошлось. Но я вновь отогнал мысль о нем в сторону, продолжая выпытывать всевозможные детали, попутно выяснив, как у Галчонка с ее боевым арсеналом. Выяснилось, что потерь почти нет. Разве по дороге от тряски у нее из волос выпали и потерялись две длинные стальные шпильки, но две из пяти – это ерунда. Учитывая обстоятельства, ей они навряд ли понадобятся. Зато порошок с ядом, аккуратно подшитый с внутренней стороны сарафана, и три из четырех узких метательных ножей-стилетов, примотанных к бедрам, на месте.
По приезду в татарский лагерь их разместили в двух отдельных шатрах, расположенных подле ханского, где они ныне и находились. Отдельную охрану не выставляли. Самого Кызы Галчонок тоже успела повидать, но ничего конкретного мне не сообщила. Ну разве что внешний облик – огромный, страшный, полуседой, в нарядном шелковом халате – вот и все.
– Пока ехали через татарский лагерь, ты что-то запомнила? – осведомился я.
Галчонок обиженно насупилась и выпалила:
– И не что-то, а все как есть! Токмо людишек счесть не сумела – больно много их.
– Это не важно, – успокоил я ее и принялся сноровисто выкладывать из подручных средств карту местности, как я ее видел.
Столицу весьма символично изображал лист лопуха. Один его край я надорвал – ворота, из которых мы выехали. Травинками выложил излучину Москвы-реки.
– Мы с тобой сейчас находимся тут, – воткнул я веточку поблизости от надорванного края. – Ханский шатер где-то здесь, – и воткнул в землю вторую веточку, – но меня интересует, где именно и как далеко река?
Та призадумалась, морща лоб. Однако мои прежние уроки сказались – сориентировалась быстро. Поясняла, правда, не ахти, сбивчиво, но чуть погодя спохватилась, упомянув вначале про реку, возле которой стоят все три шатра, а спустя минуту и про расположенную всего в двух верстах от ханского становища церковь Живоначальной Троицы. Мол, туда с милостивого дозволения Кызы-Гирея и во исполнение просьбы царевны, за час до того, как усадить Галчонка в телегу, повезли Ксению Борисовну и прочих боярышень. А сама царевна, перед тем как сесть в карету, упомянула, что и в мыслях не чаяла столь странным образом в батюшкино сельцо Хорошево возвернуться.
– И, сдается мне, не просто так она енто сказывала, а для тебя, – добавила Галчонок.
– Для меня?! – удивился я.
Девчонка торжествующе улыбнулась и с явной гордостью за Ксению принялась рассказывать. Дескать, им обоим – и царевне, и Мнишковне – предложили выбрать из числа своих боярышень по одной для отправки сюда, дабы они самолично поведали обо всем случившемся. Заодно и о том, что зла им никоего не сотворено, а коль государь не станет противиться неизбежности, а поведет себя мудро, то и далее никакого худа не приключится. Словом, Галчонок оказалась тут не случайно – Ксения сама выбрала ее, хотя просились почитай все.
Инструктировать при боярышнях царевна ее не стала, чтобы неосторожным словом не выдать тайного статуса своей служанки. Велела передать одно. Мол, ей самой теперь остается ежедневно молить господа и святого Федора Стратилата, дабы остаться в живых. Да и то ежели хан и впредь дозволит им вместе с Мариной Юрьевной посещать обедни в божьем храме.
Посещать обедни…. Что ж, намек более чем понятен, как и упоминание о святом Федоре Стратилате. Как же, как же, помнится, еще в Костроме митрополит Гермоген упоминал об этом святом полководце, уговаривая меня возглавить мятеж против Дмитрия. Действительно, именно мне ее слова адресованы.
Я потер лоб, лихорадочно анализируя ситуацию. Времени в обрез, но и самая беглая поверхностная оценка ее заставляла отказаться от налета на церковь, несмотря на намек Ксении. Слишком много неизвестных факторов. Отпустит хан ее помолиться в день, когда я организую нападение или нет? А если отпустит, то в какое именно время и сколько воинов даст в сопровождение? Сегодня, к примеру, согласно слов Галчонка, вместе с царевной и боярышнями в храм отправился отряд аж в тысячу всадников. Это перебор. Да и форсировать реку средь бела дня сродни самоубийству. К тому ж до нее еще добраться надо. А учитывая, что как раз в окрестностях столицы изгибы Москвы-реки напоминают судороги издыхающей змеи, одно это чревато потерей половины гвардейцев. Да и обратно вернуться – проблема.
Словом, как ни жаль, но налет отпадает. Ладно, пускай. Однако надо что-то делать. И как ни крути, а получалось, что идея, пришедшая мне в голову вчера и вчера же отвергнутая мною из-за полной ее бесперспективности, ныне нуждается в переосмыслении, притом срочном. Да, она – авантюрная, почти безумная, но…
Помнится, попался мне в руки, когда я угодил в армейский лазарет, небольшой сборник, включающий в себя помимо прочего трактат древнего китайского полководца Сунь-цзы «Искусство войны». Делать было нечего, а иной литературы в палате не имелось, поэтому я от скуки перечитал его раза три, невольно удивляясь тому, как современно звучат некоторые идеи. А ведь жил сей талантливый дядька аж две с половиной тысячи лет назад.
Так вот в числе прочего там рекомендовалось захватить у противника то, что ему дорого и тогда он будет послушен. Как я понимаю, подразумевались именно заложники. То есть татары уже поступили в строгом соответствии с Сунь-цзы. Что ж, настала моя очередь последовать совету китайского полководца. Выйдет или нет – бог весть, но ничего иного не остается. Либо это, либо… беспомощно сложить руки, положившись на судьбу, но такой вариант мною даже не рассматривался.
– Все сызнова в шатер возвернулись, – вывел меня из раздумий голос прибежавшего Дубца. – Тебя кличут.
Я повернул голову. Ух ты! И впрямь никого подле нет, кроме охраны! Значит, надо поторапливаться.
Отправив стременного обратно в шатер, чтоб тихонько передал Годунову просьбу притормозить переговоры, я повернулся к Галчонку.
– Слушай и запоминай. Сейчас ты вместе с татарскими послами вернешься к Ксении Борисовне и передашь ей, чтоб молиться больше никуда не ездила. Бог – он пребывает не в одних храмах, он повсюду. А на святого Федора Стратилата она правильно уповает. И до послезавтрашнего дня ей надо сделать следующее….
Выслушав меня, Галчонок шмыгнула покрасневшим носом-пуговкой и недоуменно спросила:
– А это на кой?
– Чтоб никто не помешал нашей встрече, когда я прилечу к ней в гости, – улыбнулся я. – А я непременно прилечу.
– На крыльях?
– На каких крыльях? – не понял я.
– Любви.
– Ах, ну да, – спохватился я, – на них самых, – и добавил: – Непременно постараюсь подобрать самые большие и крепкие, чтоб в обратном полете выдержали нас обоих.
– А как ты туда-то? – изумилась Галчонок.
Я пожал плечами и заговорщически приложил палец к губам, давая понять, что сие есть великая тайна. На самом деле, даже если б и хотел, все равно не смог бы ничего рассказать – кроме общей идеи в голове пусто. Знал одно: Ксения поедет в Крым только когда меня не будет в живых, ибо отдавать ее в ханский гарем я не намерен.