— Буду с нетерпением ждать вечера, — бархатным голосом сказал Крылов. — Вера, я очень рад, что вы согласились.
Войдя в приемную, Вера по запаху одеколона поняла, что Молчанский вернулся. Она втянула носом воздух, пытаясь уловить аромат алкоголя, но нет, кроме древесных нот его привычного парфюма, ничем не пахло. И на том спасибо. Говорить про проступок Гололобова, из-за которого они оказались втянутыми в неприятности с налоговой, не хотелось. Вера знала, что начальник расстроится, потому что он не прощал ни глупости, ни жадности, ни предательства. Но и молчать было нельзя. Она вздохнула и зашла за разделяющую их столы перегородку.
— Павел Александрович…
Шеф стоял у окна, смотрел вниз, на мокрый асфальт двора, так внимательно, как будто это были скрижали судьбы. При звуке ее голоса обернулся, посмотрел устало, но внимательно.
— Чего тебе, Вера?
— Я знаю, что случилось с президентскими грантами.
Он отошел от окна, вернулся к своему столу, все так же заваленному бумагами, не глядя сел на угол, уставился ей в лицо.
— Говори.
Тяжело вздохнув, Вера рассказала все, что узнала от Ирины Соловьевой.
— Примерно так я себе это и представлял, — кивнул Молчанский, когда она закончила. — Потому что иначе вся эта история не имеет никакого смысла. Ну Серега, ну сукин сын! Ведь знал же, что я запрещу, и все равно сделал.
— Он, наверное, как лучше хотел, — промямлила Вера. — Все вокруг твердят: «кризис, кризис», а тут деньги халявные. Как не взять?
— Да вот так и не взять. Потому что потом отдашь вдвойне! — в сердцах сказал Молчанский. — Да что вам объяснять, если сами не понимаете?
Вера покорно молчала, хотя была совершенно ни при чем. Пособницей Гололобова она не была и действий его не одобряла, но спорить и возражать — себе дороже.
— Марина! — зычно заорал в приемную Молчанский. Застучали каблучки, заглянула перепуганная секретарша.
Она всегда выглядела перепуганной, словно начальник действительно был тираном и самодуром, хотя в ее адрес громы и молнии летели достаточно редко. Почему-то опция «бояться начальника» была встроена во всех секретарш по умолчанию. Веру это раздражало, поскольку сама она никого никогда не боялась.
— Да, Павел Александрович.
— Гололобова вызови.
— Мне уйти? — спросила Вера. Вряд ли шеф собирался распекать своего заместителя и давнего друга у нее на глазах.
Он отрицательно покачал головой.
— Нет, останься.
Она пожала плечами, обошла стол для заседаний, выдвинула стул и села. Молчанский снова занял свою позицию у окна, скрестил руки на груди. Мышцы спины просвечивали через белую рубашку, напряженные, чуть ли не сведенные судорогой. Волнуется.
— Как Костик? — спросила Вера, чтобы немного разрядить обстановку. Если сейчас не отвлечь шефа, тот еще, чего доброго, открутит Гололобову башку. Не то сейчас время, чтобы устраивать мордобой в офисе.
— Лучше. В том плане, что жизни его ничего не угрожает. — Молчанский крепко растер ладонью лицо. — Ты мне клинику хорошую подыщи, где от наркологической зависимости лечат. Из больницы его через пару дней можно будет забирать, но оставлять без присмотра парня сейчас никак нельзя. Ему нарколог нужен, ну и психолог, по ходу, тоже.
— Он рассказал вам, что случилось? — спросила Вера.
Шеф досадливо крякнул.
— Молчит, как партизан на допросе. Ну чисто сестрица его драгоценная. От той тоже слова не добиться. И Костик. К стене отворачивается и плачет. Пытаюсь уйти, твердит: не уходи. Но разговаривать отказывается. Что за напасть…
Письмо! — вспомнила вдруг Вера. У нее в сумочке до сих пор лежал мятый конверт, который Костик настойчиво просил забрать, когда его увозила «Скорая». В суматохе она совсем про него забыла. Рассказать про него шефу и отдать, чтобы он со всем разобрался? Или не отдавать, потому что Костик явно не хотел, чтобы письмо нашли. Пожалуй, перед тем как принять решение, письмо нужно было прочитать.
В кабинет вошел бледный Гололобов. Руки у него дрожали, взгляд блуждал. Увидев Веру, он чуть заметно поморщился, но тут же попытался принять беззаботный вид. Получилось, впрочем, плохо.
— Сам расскажешь? — осведомился Молчанский.
— Про что?
— Про тот блудняк, в который ты нас втянул, причем за моей спиной. Серега, вот если честно, от тебя я не ожидал. Ты на что рассчитывал-то вообще? Что я не узнаю?
— Так если бы не эта проверка, ты бы и не узнал. — Гололобов заметно успокоился, видимо, решив, что самое страшное — признание — позади. — Паш, ну зачем отказываться от двенадцати мультов? Гранты для того и придуманы, чтобы поддерживать такие проекты. Мы же ничего не сочинили, ничего не украли. Школа работает, летние лагеря проведены. Почему ты так стремишься оплачивать это все из своего кармана, а не из государственного?
— Потому что это мой проект, так же, как и мой карман! — заорал Молчанский. — И государство тут ни при чем! Оно за каждый свой рубль три шкуры спустит! А я не желаю, чтобы с меня спускали шкуру. И ты про это прекрасно знаешь. Как ты вообще посмел меня обмануть?!
— Не ори на меня. Я не сделал ничего плохого. Да, пошел вразрез с твоими принципами, но иногда стоит это сделать, чтобы разбить косность предубеждений и предрассудков. Я собирался тебе сказать. Перед Новым годом, когда стало бы понятно, что я сэкономил фирме более двенадцати мультов.
— Я не знаю, что ты сэкономил. — Начальник стал говорить тише, и Вера поняла, что он выпустил пар, успокоился. — Я знаю, что у нас за стеной сидит комиссия, которая будет изучать всю нашу подноготную.
— А тебе есть что скрывать? — ехидно спросил Гололобов.
— Мне — нет. Но и времени на ритуальные танцы вокруг этих людей у меня тоже нет. У меня дома проблемы.
— Ну к твоим домашним проблемам я точно отношения не имею. Там ты сам справился. Так что теперь не жалуйся.
— Тут надо еще добавить: говорил я ему, бабы и рестораны доведут до цугундера, — встряла Вера.
Гололобов дико на нее уставился.
— Что?
— Это цитата, — любезно напомнила она. — Из «Место встречи изменить нельзя». Почему-то вспомнилось.
— А ты рада, да? — спросил вдруг Гололобов изменившимся голосом.
Ни страха, ни раскаяния в нем не было, одна только неукротимая ненависть. Вера даже и не знала, что заместитель директора, оказывается, так сильно ее ненавидит.
— Ты рада присутствовать при моем унижении? Рада, что я обгадился по полной программе? Сучка поганая, да если бы не ты, все бы в этом офисе было по-другому! Тварь!
Ураган промчался мимо Веры. Ее чуть не сдуло. Это сорвался со своего места у окна Молчанский, взлетела рука, кулак обрушился на челюсть Гололобова, сметая того на пол вместе со стулом. Вера зажмурилась и закрыла ладонями уши — грохот показался ей невыносимым.
— Пошел вон отсюда, — приказал Молчанский и слизнул кровь с рассеченных костяшек пальцев. — Ты здесь больше не работаешь.
— Да ну? А что ты без меня делать будешь? Ты же давно разучился сам что-то делать, Паша. На тебя же рабы горбатятся. Я, эта вот. — Он кивнул в сторону Веры и отшатнулся, потому что Молчанский дернулся в его сторону, намереваясь снова ударить, но передумал.
— Не переоценивай себя, Сережа, — медленно и очень тихо сказал он, что, как знала Вера, выражало крайнюю степень ярости. — Ты отвечал за большой фронт работы, и я действительно во многом полагался на тебя, как оказалось, напрасно. Но своей фирмой я всегда рулил сам и буду рулить дальше. А исполнители найдутся, потому что я, как ты знаешь, плачу хорошо, щедро. Только к тебе это больше отношения не имеет. Как ты сам элегантно выразился, обгадился ты, Сережа. А мне лишняя вонь в офисе не нужна. Своего дерьма хватает. Так что буду краток, хоть и повторюсь. Пошел вон!
Гололобов встал с пола и, не поднимая стула, выскочил из кабинета. Если бы в кабинете была дверь, он бы всенепременно шарахнул ею, но двери не было. Вера тихонько сидела на своем месте, не зная, что сказать и что сделать. Уже во второй раз за два последних дня начальник вставал на ее защиту. Это было неожиданно, но, черт побери, приятно.
— Спасибо, — тихо сказала она, — хотя и не стоило. Павел Александрович, я же не нежная ромашка, которую травмирует любое грубое слово. Я вполне способна сама за себя постоять и…
— Сама в морду дашь? — спросил начальник, и в его голосе опять проскользнуло живое любопытство и даже некоторый намек на веселье.
— В морду не дам. Наверное, — поправилась она. — Но и сон не потеряю из-за того, что кто-то обозвал меня сукой и тварью. Правда, не стоило. Сергей — ваш друг. Вы знакомы тысячу лет и…
Он опять не дал ей договорить.
— Вера, возраст дружбы, впрочем, как и возраст человека, не дают право на индульгенцию в случае проявленной подлости. Мне странно, что ты этого не понимаешь. Если мой старый, еще с институтских времен друг проявил сначала жадность и беспринципность по отношению ко мне, а потом на моих глазах оскорбил женщину, значит, я дам ему в морду без всяких там политесов. Ладно, ты иди сейчас, Вера, мне в больницу к Костику надо бы съездить. Я тебе обещаю, что через два часа вернусь. На это время прикрой меня от комиссии. Если у них возникнут вопросы, постарайся какое-то время продержаться сама, ладно?
Костик… Вера вскочила со стула, готовая бежать за своей сумочкой.
— Павел Александрович, подождите. Письмо.
Молчанский уже подошел к шкафу, достал куртку, повернулся, недовольный задержкой.
— Какое письмо, может, давай позже?
— Нет, это важно. Это Костик попросил меня забрать из его комнаты. Он очень волновался, значит, там что-то важное.
— Письмо? Он написал его перед тем, как вскрыть вены? Это что, его предсмертная записка? — Молчанский шагнул к Вере, железными пальцами схватил ее за руки. Упала на пол куртка, он наступил на нее, не глядя.
— Я не знаю, — мягко сказала Вера. — Я не открывала его. Сначала было не до того, а потом просто забыла. А сегод