Все это время она прислушивалась к своим внутренним ощущениям, пытаясь понять, печалится ли она из-за внезапного отъезда Дмитрия и по большому счету так и не состоявшегося свидания. Как ни странно, грустно ей не было. Крылов ей нравился, а главное, был желанен, что случалось нечасто. К мужчинам, с которыми она была бы согласна лечь в постель, Вера Ярышева относилась с крайней разборчивостью. Крылов был как раз из тех, кто прошел «естественный отбор», но от мысли о предстоящей разлуке сердце не начинало биться чаще.
Новый знакомый оказался приятным собеседником, настоящим джентльменом, бесстрашным человеком и, скорее всего, был бы прекрасным любовником. Но все это Вера понимала мозгом, немного отстраненно от эмоций. Острое желание, мучившее ее вчера, улетучилось, как будто его и не было, и сейчас, при солнечном свете, стало совершенно ясно, что химия между ними так и не возникла. Не сносило у Дмитрия Крылова башню от Веры Ярышевой, надо быть честной с самой собой. Иначе не провел бы он ночь в кабинете. При любой усталости и плохом самочувствии — не провел бы, и все.
Мысль щекотала самолюбие, но не ранила. Это хорошо, это значит, что Вера не успела влюбиться. А раз так, значит, ее душевному спокойствию ничто не угрожает. Можно жить дальше. Работать, помогать Молчанскому решать его нескончаемые проблемы. Словно прочитав ее мысли, зазвонил телефон, высветив имя шефа на экране.
— Да, Павел Александрович.
— У тебя все в порядке? Больше ничего не произошло?
— Со мной или с домом?
Он тяжело вздохнул. Видимо, сердился за проявленную не к месту язвительность.
— Ничего не произошло, Павел Александрович, — успокоила шефа Вера. — Не считая того, что я проспала, поэтому мастера еще в дороге. Я поздно их вызвала. Но вы не волнуйтесь, я не уйду сегодня с работы до тех пор, пока не закончу все намеченные дела. Как там комиссия?
— Проводит время в обнимку с кипами бумаг. Запрашивают все новые и новые документы. Придурок Гололобов таки втянул меня в то, что я больше всего ненавижу — в разборки. Ты там не торопись. Когда освободишься, позвони, я пришлю машину. И поезжай не на работу, а домой. В конце концов, твоя семья тоже имеет право тебя видеть. А то мне иногда кажется, что я тебя узурпировал.
Вере показалось, что она ослышалась. ТАК не мог говорить ее начальник, привыкший, что все вокруг подчиняются его воле и его распорядку дня. Ну надо же, как неприятности меняют человека!
— Как Костик? — спросила она. Ей действительно было интересно. За пять лет работы дети Молчанского как-то незаметно стали частью и ее жизни тоже. — Вы смогли с ним поговорить?
— Нет. — Молчанский выругался сквозь зубы. — Как только я спросил, откуда это письмо, он тут же отвернулся к стене и заплакал. Он так рыдал, что я позвал врача, и тот выпер меня из палаты. Вер, я не знаю, кем надо быть, чтобы так поступить с ребенком! Какой гниде это понадобилось, ума не приложу. А главное — зачем?
— Низачем. Просто так. В последнее время градус людской злобы просто зашкаливает. Вы раздражаете очень многих. Своей самодостаточностью, своей самоуверенностью, своими доходами, извините. Кто-то просто хочет испортить вам жизнь, спустить с небес на землю, так сказать.
— Всем этим сказкам про революционных матросов я не верю, — ответил он с досадой. — Я не самый богатый человек в этом городе, и почему «отнять и поделить» должно начинаться именно с меня, непонятно. А вот в том, что кто-то пытается испортить мне жизнь, ты, пожалуй, права. Я подумаю над тем, кто это может быть.
Судя по голосу, можно было с уверенностью сказать, что вычисление потенциального противника не сулит тому ничего хорошего. Вера мимоходом улыбнулась. С улицы послышался какой-то шорох, скрипнула калитка, кто-то прошел по каменистой дорожке.
— Рабочие приехали, — сказала она Молчанскому. — Пойду я, Павел Александрович. Если будут указания, звоните.
Она отключила телефон и шагнула в сторону двери, ожидая звонка. Вместо этого в замочной скважине заскрежетал ключ, и дверь начала открываться. Вера в ужасе застыла, глядя на нее. Ладони моментально стали влажными, как тогда, когда она стояла перед входом в квартиру Молчанских, еще не зная, что найдет там Костика, но уже предчувствуя нехорошее. Господи, кто это еще может быть?!
Дверь наконец открылась, впустив в прихожую облачко морозного воздуха, укутывающего Аглаю Молчанскую. Увидеть здесь Веру девушка явно не ожидала. Уронив сумку, она взвизгнула, но тут же засмеялась с облегчением, сменившимся тут же тревогой.
— Фу-у-у. Это вы. Напугали. А что, отец, то есть Молчанский, тоже здесь? Он же вроде в офисе, я узнавала.
Некоторая странность в построении фразы не осталась незамеченной Верой. Интересно, а эта-то почему запинается при слове «отец»? Или тоже получила анонимку, что она Молчанским неродная?
— Папа действительно в офисе, — сказала Вера, делая вид, что не заметила никакой запинки. — Я тут одна. Выполняю его поручение. Я тебе мешаю?
— Нет, что вы. Мне забрать кое-что надо. Кстати, вы не знаете, почему машина па… Молчанского сожженная стоит? Тут что, пожар был?
— Машину кто-то поджег, то есть взорвал. Дом вчера ограбили, разбили дверь из кабинета на лужайку. Вот, жду мастеров, чтобы все починить, — отрапортовала Вера, внимательно наблюдая за реакцией девушки. — А про то, что Костик в больнице, ты знаешь?
— В больнице? Нет. — Аглая равнодушно пожала плечами. — А что с ним случилось?
— Неужели тебе мама не сказала? Он пытался покончить с собой.
— Мы не общаемся. — Голос девушки был холоден, просто первые заморозки, а не голос. — А что это его так торкнуло? Вроде нормальный пацан был, жизнелюбивый.
— Глаш, тебе что, правда все равно? — спросила Вера. — Ты извини, конечно, но я в это не верю. А Костик перерезал себе вены, потому что ему кто-то сообщил, что он у ваших родителей не родной, а приемный.
— Как? — поразилась Аглая. — И он тоже?!
— Что значит — тоже? Ты тоже получила такое письмо?
Девушка нетерпеливо передернула точеным плечиком под черной, тонкой, очень дорогой кашемировой водолазкой.
— Про Костика я не в курсе. А вот то, что меня родила совсем другая женщина, а меня у нее украли и обманом отдали в семью Молчанских, я теперь знаю. И никогда им этого не прощу. Они разрушили жизнь моей настоящей матери, фактически убили ее. Ненавижу их, ненавижу!
Теперь Аглая уже кричала. Тонко, надрывно, переходя на визг. У Веры даже уши заложило от этого крика. Голова у нее шла кругом. Все, что было, с ее точки зрения, незыблемого в жизни шефа — семья, работа, дети, — разбилось вдребезги, разлетелось на мелкие кусочки, как сокрушенные ударом подсвечника стекла. Чья рука запустила их?
— Успокойся, Глаша, — сказала она, чувствуя, что ее голос противно дрожит. — Мне кажется, что в таких тонких вопросах нужно руководствоваться не эмоциями, а разумом. Логикой. Как бы ни поступили твои родители, я имею в виду Павла и Светлану, — поправилась она, потому что взгляд у девчонки стал совсем дикий, — мне кажется, что нужно с ними поговорить. Выслушать их точку зрения, их доводы. Я просто уверена, что папа тебя очень любит. Он не будет тебе врать.
— Он со мной в детстве столько времени проводил! Мы с ним в детский парк ходили, на карусели. И он мне мороженое покупал. Мать запрещала, потому что я болела все время, и мы его ели втихаря, чтобы она не узнала. Как-то я платье мороженым закапала, и папа его застирывал на уличной колонке, а потом мы на скамейке в парке сидели, на самом солнце, чтобы оно высохло, и я заснула у него на коленях. А вечером у меня температура поднялась. То ли от того, что я на солнце перегрелась, то ли все-таки от мороженого. И мама его ругала, а он так смешно оправдывался. И выглядел таким виноватым. Расстраивался, что я заболела. И все это было враньем. Враньем! Вера, вот скажите вы мне, как мне с этим дальше жить?!
Девушка всхлипнула и побежала вверх по лестнице. Вера хотела последовать за ней, поговорить, утешить, но тут раздался звонок в дверь. Приехали ремонтники вставлять стекло. Пока Вера показывала им объем работ и заваривала чай, входная дверь хлопнула, снаружи раздался дробный перестук шагов по плитке, скрип калитки. Аглая ушла, унося с собой очередную тайну семьи Молчанских и свои непролитые слезы.
Взрыв машины был незапланированным. Паники он не вызвал, потому что сама возможность паники по какому бы то ни было поводу давно уже канула в Лету. Жестокие времена, жестокие нравы. И жестокое сердце, которое было таким не всегда. Его ожесточили и озлобили подлые люди, не знающие сострадания. Павел и Светлана Молчанские.
То, что они понесут наказание, всегда было вопросом времени. Сначала в размягшем от горя сердце жила надежда на Бога. Он должен был покарать виновных. Однако Всевышний не торопился. Пришлось брать дело в свои руки. К тому моменту, как все детали плана были отточены, малейшие шероховатости зашлифованы, исполнители найдены и расставлены по местам, прошло довольно много времени. Сердце обрело броню. Слезы высохли. Намерения окрепли. Торопиться теперь было уже ни к чему. Да и не для кого. Поэтому то, что все шло своим чередом, оказалось даже к лучшему.
Актеры уже надели костюмы, вышли на сцену и произносят фразы, согласно придуманному давным-давно сценарию. Вот только не дело, что те, кому волею судьбы отведена роль статистов, совершают неожиданные поступки. Они не имеют права на самостоятельность, на то они и статисты. Их задача — в нужный момент оказаться в нужном месте. И то, что они смеют нарушать правила, нехорошо. А раз так, их надо наказать.
Пожалуй, на первый раз можно будет обойтись предупреждением. Эта проклятая стерва Вера Ярышева не справилась с первой задачей, отведенной ей в дьявольском спектакле. Если она и дальше не одумается, придется пугнуть ее по-настоящему. Не жалко. Никого не жалко.
Хотелось бы все-таки понять, почему взорвалась машина. Она не должна была взорваться, но сгорела дотла. Молчанский перешел дорогу кому-то еще? Кому? Когда? При каких обстоятельствах? Как это можно использовать и не помешает ли это реализации с такой скрупулезностью выстроенного плана?