Благоухая этим лекарством, пришла на бракоразводный процесс бывшая Верина свекровь, все не верившая, что невестка настроена решительно. Валокордин трясущимися руками капала в рюмку подруга Юлька, когда думала, что у нее рухнула жизнь. Слава богу, у Юльки все оказалось хорошо, и пьет она теперь не вонючую микстуру, а витамины для беременных.
Не заходя в приемную, Вера украдкой заглянула в бухгалтерию. Как она и предполагала, источник мерзкого запаха находился здесь. Заплаканная Ирина Геннадьевна Соловьева сидела за своим столом, обмахиваясь листами бумаги. Грудь у нее вздымалась в глубоком волнении.
При звуке открывающейся двери она вздрогнула, но тут же расслабилась, увидев Веру.
— Ой, Верочка, это ты? Наконец-то! Где тебя носит, когда у нас такие неприятности?!
— Так, коротко и четко. Что именно у нас обнаружили?
— Так эти деньги, которые государственные, которые Гололобов проклятый в рамках гранта выиграл, они, оказывается, на левые счета выведены! Считай, украдены! Со мной так разговаривали, как будто это я их украла, ты представляешь! А я ведь никогда! Ни разу. Ни копейки. Господи, стыдобища-то какая!
— Ирина Геннадьевна, тихо! — рявкнула Вера, у которой совсем не было времени на театрализованные представления. В том, что перед ней спектакль, она даже не сомневалась. Главбух славилась железными нервами и никогда не впадала в панику по производственным вопросам. — Начните сначала. Что случилось? Конкретно.
Соловьева подышала открытым ртом, откашлялась. Когда она заговорила, голос ее звучал уже нормально, разве только чуть насморочно.
— В рамках гранта мы получили двенадцать миллионов рублей. Они поступили тремя траншами, я тебе говорила. В конце августа вся сумма целиком, вместо того чтобы быть израсходованной на мероприятия по IT-школе, ушла на какой-то левый счет, в подставную фирму. И у нас сейчас нецелевое расходование и отмывание денег в итогах проверки будут значиться. А это уголовное дело, Верочка.
— Но это же глупость! — воскликнула Вера. — Мы провели все занятия школы, летний лагерь в том числе. Все счета давно оплачены. По-настоящему оплачены, и подтверждение есть.
— Конечно, они оплачены. По ежегодной графе расходов на школу. Но это они личными средствами «М — софта» оплачены, а грант ушел налево.
— Ирина Геннадьевна, по-моему, все эти обвинения за хвост притянуты. По прихоти Гололобова мы оформили этот дурацкий грант на проведение IT-школы. Школа проведена. Счета оплачены. Деньгами Молчанского или грантовыми — какая разница? Они же не на отдельный счет пришли, а на общий. Условия гранта выполнены. Подтверждающие документы есть. А то, что точно такая же сумма перечислена «М — софтом» какой-то другой фирме, — это не преступление.
— Так-то оно так, да только кто разбираться будет? — горестно прошептала Ирина Геннадьевна. — Им же надо галку в отчетах поставить да преступника найти. А тут — вот он, преступник. Двенадцать миллионов у государства украл. И разбираться никто не будет. А если и будут, то столько крови при этом попортят, столько нервов! Нет, Верочка, ты как хочешь, а я уволюсь. У меня столько здоровья нет.
— Крысы бегут с тонущего корабля? — спросила Вера. Голос ее не предвещал ничего хорошего. — Ирина Геннадьевна, а как вы такой платеж пропустили? Двенадцать миллионов не пойми куда? Да и про поступление денег от гранта мы Молчанскому, получается, ничего не сказали.
— Вер, ты чего? Белены объелась? — От возмущения бухгалтерша даже пыхтеть перестала. — Да у нас месячный оборот под тридцать миллионов! А в те месяцы, когда крупные заказы идут, — под двести. Мы оборудование закупаем, софт… Для меня платежка на двенадцать миллионов — тьфу, ничего особенного. А про грант… Гололобов принес бумаги, откуда мне было знать, что это не согласовано? Ну упали деньги на счет. И что? Они у нас ежедневно падают. Я что, про каждую транзакцию Молчанскому сообщаю? Нет. Он мне так-то доверяет. И правильно делает. Я ни копейки, никогда…
— Понятно, что ничего непонятно, — вздохнув, сказала Вера. — Ладно, пойду предстану пред светлые очи начальства. Будем минимизировать ущерб. И вот что, Ирина Геннадьевна, пока вы еще не уволились, а продолжаете работать в «М — софте» и получать тут зарплату, поищите распоряжение, на основе которого вы провели тот платеж в двенадцать миллионов. Понятно, что выглядел он как обычно, раз вы не обратили на него внимания, но все-таки надо понять, кто именно его подписал.
Молчанского она застала одного. Шеф стоял у большого, во всю стену, окна и задумчиво смотрел на улицу. Там падал первый в этом году снег. Крупный, пушистый, мохнатый, он устилал блестящий ото льда асфальт, нежно укутывал крыши машин, словно защищая их от простуды, слегка задерживался на голых ветках деревьев, как будто пытаясь уцепиться, прекратить падение, но тут же срывался вниз, ударяясь о землю, но не останавливая движение. Ветер подхватывал снежинки, словно июньский пух, нес их вдоль улицы, заставляя танцевать немного причудливый и в чем-то очень грустный танец.
— А, это ты, — сказал шеф, когда Вера подошла и встала рядом. — Ну что, какие будут предложения?
— Надо понять, кто отдал распоряжение на оплату счета. Откуда вообще взялась эта фирма. Ваши друзья в «конторе», наверное, могут проследить путь денег. Куда они попали из этой фирмы? Если были перекинуты на другие счета, то какие, если обналичены, то кем?
— Сделаю, — кивнул Молчанский. — Хотя думаю я сейчас вовсе не об этом. Это все чушь, она рассосется.
— А о чем вы думаете?
— О том, кто планомерно и целенаправленно разрушает мою жизнь.
— Что вы имеете в виду? — искренне не поняла Вера. Он нетерпеливо дернул плечом.
— Это не просто совпадения. Взрыв машины, проверка в офисе, суицид Костика, убийство Кати. Кто-то последовательно отнимает у меня все, что мне дорого, понимаешь?
Видимо, в глазах Веры он прочитал не то, что хотел, поэтому терпеливо пояснил:
— Больше всего на свете я дорожил моей семьей. На данный момент жена от меня ушла, сын знает, что он неродной. Он пытался покончить с собой и лежит в больнице, не желая со мной разговаривать. Дочь тоже знать меня не хочет. Получается, что семью я потерял. Огромное значение для меня всегда имели мои работа, деловая репутация, честное имя. На данный момент меня обвиняют в том, что я украл у государства двенадцать миллионов рублей. Сотрудники шепчутся по углам, ближайший друг и партнер меня предал, и я его уволил. Моя любовница убита, и только по счастливой случайности у меня есть алиби на время ее смерти. Если честно, от камеры предварительного заключения меня отделяли полчаса-час, не больше.
— Ваш загородный дом ограблен, машина взорвана, вашему последнему увлечению — коллекции нэцке — нанесен урон. Действительно, выглядит как спланированная акция то ли устрашения, то ли уничтожения.
— Ты думаешь, меня хотят убить?
— Я не знаю. Вы вполне могли сесть в ту машину. Вы вполне могли быть дома, когда туда проник грабитель. Вы действительно могли оказаться в офисе, когда убивали Катерину. Вы весь день сюда собирались, а не поехали только потому, что у вас кончились силы. Зная вас, предугадать это было практически нереально, вы никогда не устаете. Павел Александрович, мне кажется, вы должны быть очень осторожны. Может, вам нанять охрану?
Молчанский немного подумал.
— Глупости, — наконец сказал он решительно. — Хотели бы убить, убили бы сразу. Нет, меня хотят именно раздавить, морально уничтожить. Лишить опоры в жизни, забрать самое дорогое. Не жизнь, нет.
— Кто может ненавидеть вас настолько? Этот человек не остановился даже перед убийством Кати. Он монстр. И его нужно вычислить.
— Этим я занимался всю сегодняшнюю ночь, — с досадой сказал Молчанский. — Я и с дачи-то уехал потому, что мне нужно было остаться совсем одному и хорошенько подумать.
— Придумали что-нибудь?
— Нет.
— А версии у вас хоть есть?
Он слабо усмехнулся.
— Версии, конечно, есть. Я же не безгрешный ангел, который никогда никому не делал больно. Делал, куда без этого? Я прикидывал и так, и этак. Получается, что причины ненавидеть меня так сильно есть только у двух человек: у Светланы, которой я изменил, и у Гололобова, которого я выгнал. Хотя, если честно, за это тоже не убивают.
— Или вы чего-то не знаете.
Молчанский непонимающе уставился на нее.
— Вы чего-то не знаете. Упускаете из виду какую-то версию, которая кажется вам несущественной. Вспомните, может быть, когда-нибудь раньше, давно, вы обидели кого-то настолько серьезно, что этот человек захотел вам отомстить?
— И ждал много лет? Я не знаю, Вера, правда. При том, что я строил бизнес железной рукой, много кому перешел дорогу, много кого оскорбил, мне только один раз желали смерти, причем искренне. Так, что я поверил. И даже нанял охрану. Это было давно, восемнадцать лет назад.
— При каких обстоятельствах?
— Потом расскажу. — Молчанский снова махнул рукой. — Да и не может та история иметь отношение к дню сегодняшнему. Та женщина, что меня тогда прокляла, давно умерла.
Женщина… Вера внезапно почувствовала, что в ее груди кто-то невидимый словно сжал сердце холодной лапкой, царапнул грудную клетку изнутри острыми коготками. Ну конечно, все беды в жизни мужчины могут быть только от женщин. Ей, Вере, об этом всегда твердил ее бывший муж. Да и Валера, ее последняя неудавшаяся надежда, тоже перед расставанием бросил что-то подобное. Что ж, лишнее подтверждение старого как мир постулата, что все мужчины одинаковы.
— Ты чего умолкла? — Шеф смотрел внимательно, словно пытаясь прочесть мысли, теснившиеся в ее голове. Вера с силой выдохнула горький, будто заплесневевший в груди воздух.
— Павел Александрович, почему вы вчера сказали полицейским, что у вас пропала всего одна фигурка нэцке? — спросила она, чтобы сменить тему.
— Потому что так оно и есть, — удивленно ответил он.
— Но пропало четыре фигурки. Я сегодня от нечего делать пересчитала их. В шкафу их только восемьдесят три, тогда как той ночью, что я провела у вас, их было восемьдесят семь.