Она вернулась в свой кабинет, сварила кофе, зашла в пустующий сейчас кабинет шефа, встала у огромного французского окна. Ей нужно было подумать. Кто тот человек, который применил эту нехитрую и действительно эффективную обнальную схему? И как она будет жить, если узнает, что это сам Молчанский?
В приемной раздались шаги. Они звучали все ближе и ближе, и Вере пришлось вынырнуть из своих дум, быть может, к счастью. На пороге стоял Гололобов.
— А, ты здесь, — небрежно сказал он, бросая на кресло для посетителей пуховую куртку, отчего-то сильно грязную. — А шеф где?
— Уехал по делам, — коротко ответила Вера. — Вы, наверное, знаете про ночное происшествие, так вот, в связи с этим у него появились дополнительные обязательства.
— Я потому и пришел. — Голос Гололобова звучал немного неуверенно. — Я, конечно, накосячил с этим грантом. Признаю. Но все-таки мы с Пашей столько лет вместе. Я не мог не прийти, когда узнал, что у него беда. Ты не знаешь, когда он будет?
— Около пяти обещал заехать, — рассеянно сказала Вера. Мысли ее были заняты не внезапно раскаявшимся Гололобовым. В его раскаяние она не верила ни капельки. Понимала, что он просто переживает из-за потери теплого места и хочет вернуться в «М — софт», вот и использует для этого все возможности. По-человечески объяснимо, хотя и подловато. Так, надо не забыть спросить у него, не знакома ли ему фамилия Сосновский.
Не заметив, она задала свой вопрос вслух.
— Что? — На лице Гололобова отразилось недоумение. — При чем тут Васька?
Теперь уже настала Верина очередь удивляться.
— Какой Васька?
— Так Сосновский! Ты сейчас сказала. Какое он имеет отношение к тому, что сейчас происходит?
— Понятия не имею, — искренне ответила Вера. — А вы что, его знаете?
— Ну конечно! Василий — наш старый с Пашей друг, с которым мы когда-то давным-давно вместе работали. Мы крепко дружили, а потом Василий был пойман Пашей на том, что продавал клиентские базы конкуренту. Конкурента Молчанский, конечно, уничтожил, а Сосновского, разумеется, уволил. Васька в ногах валялся, потому что у него рос больной ребенок, нужна была операция за границей, остаться без зарплаты он никак не мог. Он и на подлость-то пошел из-за того, что деньги были нужны любой ценой. Но Паша его не простил, конечно. Сказал, что если бы тот пришел и по-человечески попросил, то Паша денег бы дал, без разговоров, но Вася предпочел скрысятничать, поэтому пощады не будет.
— Узнаю брата Сеню, — пробормотала Вера. — И что было дальше?
— Ну Вася взял кредит на лечение под огромные проценты, попал в долговую яму, потерял квартиру. Ребенка они вылечили, но после этого жена от Сосновского ушла, и он тихо спивался.
— А вы откуда это знаете?
— Так я его не бросал. Поддерживал все эти годы. Проведывал, не давал подохнуть под забором.
— Он занимается бизнесом?
Гололобов недобро рассмеялся, посмотрел на Веру, в глазах у него мелькнула непонятная ей злость, нехорошая, волчья.
— Ты, душа моя, видела когда-нибудь полностью сломавшегося человека? Если нет, то ты не знаешь, насколько это страшное зрелище. А Василий как раз сломался. Живет в каком-то бомжатнике, практически не работает. Мать-пенсионерка ему хлеб и молоко покупает. Я раз в месяц деньги даю, но он их на водку спускает. Иногда какая-то работенка подворачивается, конечно. Тогда он штаны себе новые покупает, как-то даже телефон приобрел. Я чуть не обалдел, когда увидел. Но деньги очень быстро кончаются, и все возвращается на круги своя. Какой бизнес?
Каким-то внутренним чутьем Вера поняла, что говорить Гололобову про фирму «Видар плюс» и утекание денег на ее счета, а оттуда индивидуальному предпринимателю Сосновскому, не стоит.
— Сергей Юрьевич, — решила перевести разговор на иное она, — а скажите, вы знали, что Глаша Молчанским неродная?
Он снова внимательно посмотрел на нее, смерил с ног до головы тяжелым оценивающим взглядом.
— Я-то знал, а вот тебе откуда это известно?
— Павел рассказал. Павел Александрович, — тут же поправилась она.
— Когда?
— Вчера вечером, когда мы ехали с дачи на квартиру, узнав о взрыве.
В глазах Гололобова мелькнуло и пропало что-то непонятное — то ли ненависть, то ли обида, то ли тщательно скрываемый гнев.
— Ну ты подумай… — протянул он. В голосе звучала издевка, и был он противный-препротивный, словно липкий, обволакивающий мокрой паутиной, которую хотелось смахнуть с лица. — Наша курочка все-таки позволила петушку себя потоптать. А выглядела такой недотрогой, фу-ты ну-ты, просто королева Анна Австрийская! А на деле обычная… — Тут он вставил непечатное слово. — Всегда знал, что твоя скромность напускная. Ты мне отказала не потому, что не признавала романов на работе, а потому что сразу нацелилась на Молчанского. Ну конечно, у него же денег больше. Его все бабы всегда предпочитали, начиная со Светки. Я ее любил, а она посмеялась в ответ на мое признание и выскочила замуж за него. Я все эти годы таскался к ним домой, только чтобы ее увидеть. А теперь она мертва, мертва! И ничего уже не исправить. Господи, как же я его ненавидел все эти годы!
В его голосе звучала мука такой силы, что Вера невольно застыла, пораженная ее глубиной и что ли величием. Кто бы мог подумать, что спокойный, всегда чуть ироничный Гололобов способен на такие сильные эмоции! И все же она не могла позволить себе расчувствоваться. Не имела права.
— Сергей Юрьевич, вы ненавидели Павла так сильно? Достаточно сильно для того, чтобы подставить под неприятности с налоговой? Увести деньги на подставную фирму? Ведь вы имели к этому самому Сосновскому такое же отношение, как и Павел. Вы ненавидели его настолько, чтобы открыть его детям тайну усыновления и заставить его страдать? Или настолько, чтобы убить?
— Что ты несешь!
— Кто-то последовательно разрушает жизнь Молчанского. Подвел фирму под неприятности, поссорил с детьми, чуть не отправив Костика на тот свет. Взорвал машину, обокрал дом, похитил коллекцию, которую Павел очень ценил, а потом устроил взрыв газа, в котором погибла Светлана и чудом уцелел сам Молчанский.
— Ты, проклятая сука, подстилка, дешевка! Ты что, хочешь сказать, что я это сделал?! — Гололобов теперь орал в голос. — Ты меня обвиняешь в гибели Светы?! Да я бы волоса на ее голове не тронул! Я ее любил всю жизнь! Так любил, как никто и никогда не будет любить тебя! Поняла?
— Она погибла случайно. — Вера говорила ровно, хотя ей с огромным трудом удавалось сдерживаться и не отвечать на сыплющиеся на нее оскорбления. — Тот, кто устраивал этот взрыв, знал, что Светлана в квартире не живет. Это Павел должен был вернуться вечером с работы, отпереть дверь и включить свет. Павел, а не она.
Легкие вдруг зажгло огнем, да так сильно, что Вера поняла, что не может дышать. Липкий ужас, охвативший ее в тот момент, когда она представила, как шеф подходит к дверям своей квартиры, вставляет ключ, поворачивает его в замке, переступает порог, привычно нащупывает рукой выключатель на стене, нажимает на клавишу, и в этот момент случается взрыв, сметает все вокруг, и то, что еще секунду назад было Павлом Молчанским, любимцем фортуны и женщин, превращается в тысячу отдельных молекул, сбил дыхание и практически остановил сердце.
Она замолкла на полуслове, согнулась в три погибели, обхватив себя руками крест-накрест, глубоко задышала, словно стараясь втолкнуть воздух в спавшиеся легкие.
— Ты что цирк-то устраиваешь? — с насмешкой спросил Гололобов.
Вера судорожно пыталась вздохнуть и понимала, что у нее не получается. Паника разворачивалась внутри, ее тугие кольца занимали все больше места в груди, окончательно вытесняя воздух.
«Умрешшшшшь, умрешшшшшь», — словно шипела где-то внутри огромная змея.
— Э, да ты не притворяешься, что ли? — Гололобов шагнул к ней, обхватил сзади руками, вскинул в воздух, со всей силы ударил кулаком по спине. От боли слезы брызнули у Веры из глаз, зато вернулось дыхание, воздух хлынул в легкие, расправляя их. И она просто физически почувствовала, как у нее розовеет лицо и теплеют ладони.
— Надумала сердечный приступ устроить, истеричка? — Сергей говорил сердито, но теперь в голосе его не было уже того прежнего накала, который придавал ему какую-то невиданную ранее величавость. — Можешь мне, конечно, не верить, но я не взрывал Пашкину квартиру. Я никогда не сделал бы ничего, что могло нанести хотя бы косвенный ущерб Свете. — Лицо его снова исказила болезненная гримаса. — Я его ненавидел много лет и завидовал ему много лет, и уйти от него не мог, потому что он был во всем лучше меня. Действительно, лучше. Смелее, решительнее, бескомпромисснее, талантливее, черт подери. И Светка выбрала его именно поэтому. Потому что он был лучше. И я это знал, и мучился, и пытался от него уйти, но не мог, потому что попал под его чертово обаяние и был не в силах сбросить этот проклятый морок.
Теперь в голосе Сергея не было ничего, кроме бесконечной усталости.
— И ты тоже выбрала его, — сказал он. — Закономерно, не ты первая, хотя от этого не менее больно. Черт бы тебя побрал. Надеюсь, ты за это заплатишь.
Шаркающей походкой, словно состарившись прямо на глазах, он вышел из кабинета, снова оставив Веру одну у огромного окна. Прямо в стекло билась ярко-красная веточка калины. Отчего-то Вера заметила ее только сегодня, никогда раньше не видела. Ей всегда казалось, что дерево — это береза, но ярко-красные капли ягод совершенно точно были калиновые. И от невозможности этого чуда у Веры даже голова закружилась. Мир вокруг, такой привычный, такой удобный, выкроенный по правильным и нужным лекалам, сшитый аккуратными маленькими стежками, рвался на глазах, расползался прямо в руках. Ничего не осталось в нем стабильного и неизменного, и калина, растущая на березе, выглядела ничуть не безумнее всего остального.
Вера открыла окно, высунулась наружу, не боясь вывалиться в снег, протянула руку, потрогала гроздь ягод. Она была твердая, холодная, словно стеклянная на первом осеннем морозе. Немного приглядевшись, Вера обнаружила, что ярко-красная гроздь привязана к дрожащей на ветру березовой ветке плотной нитью. Чуть правее висела еще одна такая же, и чуть выше, и чуть ниже, почти у самой земли. Чьи-то неведомые руки зачем-то привязали калиновые гроздья к растущей под окнами «М — софта» березе. Кто это сделал? Зачем?