– Ой, Том, ты такое скажешь… – смутилась Люба.
– Ну ладно, пусть не женился, пусть только влюбился.
– Конечно, хочу, чтобы влюбился, а потом женился, – призналась Люба. – Только мне сейчас рано об этом думать, надо сперва школу закончить.
– Ничего не рано, – безапелляционно заявила старшая сестра. – Самое время об этом думать, потому что потом поздно будет. Ты скажи-ка мне, курица, ты когда последний раз книжку читала не по программе?
– Не по программе? Ты что, я даже то, что по программе задают, не все успеваю.
– Вот именно. А Родик твой?
– Ой, Том, он столько книжек прочитал! У него же папа профессор, у них в доме столько книг – ужас! Родик их все, наверное, прочитал. Он мне все время их рассказывает, каждый день какую-то новую книжку. Он так здорово рассказывает – заслушаться можно, как будто я эту книжку сама прочитала.
– И тебе интересно?
– Конечно.
– А ты ему что рассказываешь?
– А я ему… – Люба снова растерялась, настолько неожиданным оказался для нее вопрос Тамары. – Да мне нечего особенно рассказывать, я только слушаю, что он мне рассказывает.
– Ага, сидишь или рядом идешь, молчишь и киваешь, как курица.
– Ну, Том, ну что ты меня все курицей обзываешь?
– Ну хорошо, не киваешь и не как курица. Сидишь молча, как умная.
– Конечно, я сижу и киваю, ну и что такого? Посмотри на маму с папой: если папа что-то рассказывает, то мама сидит, смотрит на него и кивает. Наверное, так и нужно, так и правильно.
– Нет, Любаня, это правильно для них, для мамы и папы.
– Ты хочешь сказать, что у мамы с папой одни правила для любви, а у меня с Родиком другие должны быть?
– Конечно! А у меня будут еще какие-то другие, и вообще у каждой пары правила свои. И если нашему папе хорошо с нашей мамой, то это совсем не значит, что Родику будет хорошо с такой женой, как наша мама, потому что Родик – это Родислав Романов, а не Николай Головин, уловила? Быть такой, как наша мама, – это совсем не гарантия того, что мужу будет с тобой хорошо. Родик твой – очень начитанный мальчик, он из профессорской семьи, а ты двух слов связать не можешь. Тебе бы надо побольше читать, подруга, и ты бы приходила и говорила: «Родик, я прочитала такую-то книжку, там написано то-то и то-то», а он сидел бы, раскрыв рот, и тебя слушал.
– Ой, как было бы здорово! – мечтательно протянула Люба.
– А ты бы ему большую книжку рассказывала, – продолжала рисовать радужную картину Тамара, – один вечер, другой, как Шехерезада, и тогда он захотел бы лишний раз тебя увидеть. Поэтому много читать – это для тебя правило, которое пойдет на пользу твоей главной цели. Чем еще ты можешь его привлечь? Красотой? Да, ты симпатичная, но этого мало. Вон у мамы подружки тетя Соня и тетя Капа, красавицы – одна лучше другой, а ведь обе незамужние, так их никто и не выбрал, несмотря на их красоту.
– Да ну, – протянула Люба, – какие же они красавицы? По-моему, они страшнее войны. Ты шутишь, да?
– Да нет, я не шучу. Просто мы с тобой имеем право думать по-разному. С чего ты взяла, что мы непременно должны думать одинаково?
– Но мы же с тобой сестры, у нас одни и те же родители, нас одна и та же бабушка воспитывала, и растем мы вместе, как же мы можем думать по-разному? Мы должны думать одинаково, я так считаю.
– Кому мы должны? – задала Тамара очередной трудный вопрос, поставивший Любу в тупик.
Та ненадолго задумалась, потом пнула сестру ногой через одеяло.
– Да ну тебя, Томка, вот ты всегда так повернешь разговор, что я не знаю, как тебе и отвечать.
– Зато я знаю, – тихо, почти шепотом ответила Тамара, – не должны мы с тобой одинаково думать. Мы с тобой два разных человека, хоть и родные сестры. Ты с одним характером, я – с другим, ты с одними волосами, я – с другими, мы совершенно разные с тобой, поэтому жить мы будем по-разному, да мы уже живем по-разному и жизнь проживем совсем неодинаковую, поняла? Если у меня все получится, я стану знаменитым модельером причесок и буду делать из женщин счастливых красавиц, и они все у меня с кресла будут вставать королевами и улыбаться, потому что в этом – моя цель. А если у тебя все получится, если ты по своему плану будешь двигаться, то выйдешь замуж за своего Родика, будешь его любить и родишь от него кучу детишек.
– Ой, То-о-ом, – недоверчиво протянула Люба, – ты правда считаешь, что это возможно?
– А почему нет? И дети у вас будут, и ты будешь хорошей мамой и отличной хозяйкой, как наша Бабаня, она же тебя всему научила.
– Это да, – обрадовалась Люба, – мамой я, наверное, буду хорошей, я детишек люблю. И готовить умею, и шить, я по дому все-все умею, я бы Родику была такой хорошей женой, он бы у меня как сыр в масле катался, я бы его самым вкусным кормила бы с утра до вечера, по дому бы все делала, чтобы все блестело, сверкало, дети ухожены, рубашечки наглажены. Только, Тома, я не знаю… Наверное, он все-таки не захочет со мной встречаться как-то по-другому, не по-дачному.
– Это еще почему? – вздернула реденькие бровки Тамара.
– Мне кажется, ему Аэлла очень нравится, она такая красивая.
– Да видела я эту вашу девочку, врушка она и воображала. Вот она-то уж наверняка рассказывает вам всякие байки и истории, а вы уши и развесили.
– Ну зачем ты так? Она про Грецию очень много знает и рассказывает так увлекательно. Про море, про небо, про пляжи, про апельсиновые рощи…
– Ой, я тебя умоляю! Откуда она может знать про море и про апельсиновые рощи? Она небось с чужих слов рассказывает или вообще выдумывает. Врет, одним словом.
– Но она же родилась в Греции и все это своими глазами видела! – кинулась защищать подругу Люба.
– И что она там видела? Сколько ей было лет, когда она оттуда уехала? Четыре? Пять? Вот ты помнишь, что с тобой было в пять лет?
– Я? – Люба наморщила лоб, старательно вспоминая. Почему-то вспоминался разбитый локоть – она упала с велосипеда, но это было уже в первом классе. И еще вспоминалось, как в старшей группе детского сада, когда Любе было шесть лет, их уложили днем спать и велели без разрешения не вставать, а Любе очень захотелось в туалет, но она не вставала, терпела, потому что воспитательница куда-то ушла и не у кого было спросить разрешения выйти. А раньше… Да, Тамара права, какие-то события вспоминаются как факты, и переживания свои вспоминаются, а вот пейзажи, небо, погода, еда, одежда – ничего этого Любе не запомнилось. Неужели правда, что Аэлла все выдумывает?
– Вот именно, – удовлетворенно констатировала Тамара, правильно истолковав ее молчание. – И она ничего этого не помнит. Просто она хочет быть первой среди вас, главной и самой лучшей и делает все, чтобы этого добиться. И тебе нужно придумать себе дело, которым ты хочешь заниматься, и поставить две цели: Родик и это дело. И все этому подчинить. Тогда сама увидишь, как изменится твоя жизнь.
– Ты думаешь, я тоже могу быть лучшей и первой?
– Конечно, – горячо и убежденно произнесла Тамара. – Можешь и обязательно будешь, если правильно выберешь свой путь.
– А правильно – это как?
– Ой, ну что ж ты у меня такая дурища, Любка! – вздохнула Тамара. – Объясняю тебе, объясняю – как об стенку горох. Правильно – это своим умом, а не чужими примерами. Вот ты что лучше всего делаешь?
– Мне нравится пирожки вместе с бабушкой печь, и еще я люблю считать, математику люблю. Но я же, наверное, не смогу стать как Софья Ковалевская…
– Ну, дорогая, считать – это не только математика, есть очень много профессий, связанных с цифрами. Ты можешь стать, например, бухгалтером, это самый главный человек на производстве, который все подсчитывает: сколько чего нужно, сколько продукции, сколько денег, что сколько стоит. Это очень важная профессия, и ты можешь стать самым главным бухгалтером на самом большом заводе. Будешь лучшей и первой. А если ты любишь заниматься выпечкой, ты можешь стать самым лучшим кондитером, и твои пирожки будут продаваться только в Елисеевском гастрономе, и за ними будут приезжать со всей Москвы и часами стоять в очереди. И снова ты будешь первой и лучшей. Разве плохо?
– Как ты думаешь, если я захочу учиться на бухгалтера, мне папа разрешит?
– Опять двадцать пять! – с досадой сказала Тамара. – Да при чем тут папа-то? Ты выберешь себе профессию по душе – и все! И тебя не должно интересовать, что скажет папа. Вот ты помнишь, какой был скандал, когда я сказала, что хочу быть парикмахером? Как папа орал, а мама плакала? Как он потом со мной два месяца не разговаривал? И что? Я все равно буду тем, кем хочу стать, и папа тут совершенно ни при чем. И вообще, еще неизвестно, что он скажет, а ты уже заранее боишься. Ты попробуй хоть раз озвучить свое мнение, свое желание, а не загадывай, кому что понравится.
– Да я боюсь как-то, – уныло призналась Люба. – Не хочу, чтобы он ругался.
– Почему он обязательно должен ругаться? Разве стыдно быть бухгалтером?
– А все девчонки хотят стать актрисами, геологами, или Братскую ГЭС строить, или инженерами по космосу работать, ракеты проектировать, в общем, всякое такое героическое…
– И какая тебе разница, что хотят эти твои девчонки?
– Надо мной будут смеяться.
– Кто будет смеяться?
– Да все! Представляешь, я прихожу в школу, а на меня все пальцем показывают и смеются, что, мол, все хотят героических профессий, а Люба Головина хочет быть бухгалтером. Стыд и позор.
– Не выдумывай. Никакого стыда и позора. Есть единственный путь – твой собственный, и тебе нужно им идти. Все хотят быть геологами или артистками, а Люба Головина будет экономистом, вот так! И вот тут начнет проявляться твоя личность. Про тебя будут говорить: «Вот идет Люба Головина, которая хочет стать экономистом», а не просто «симпатичная Люба с косой». Улавливаешь разницу?
– Кажется…
– Ну все, Любаша, – Тамара повернулась на другой бок и вытянула ноги, – выключай свет и давай спать, а то уже вставать скоро, мы с тобой полночи проговорили. Хорошо еще, что нас Бабаня не застукала, а то нагорело бы нам по первое число.