– Здорово! А что еще у вас в академии происходит? На какую тему было партсобрание?
– Доклад по книгам Брежнева «Малая земля» и «Возрождение». Я чуть не уснул, честное слово! И не пойти нельзя. Скука смертная! У вас на заводе уже обсуждали эту бессмертную литературу?
– Нет, еще все впереди.
Попивая кофе с ягодным пирогом, Родислав неторопливо и в подробностях рассказал жене о работе, о срочном документе, который сегодня подготовил по указанию начальника, и поделился своими размышлениями по поводу темы будущей диссертации.
– Можно взять что-нибудь о личности осужденных за преступления против собственности, но для сбора материала придется не вылезать из колоний, а это означает постоянные командировки, – осторожно забросил он удочку.
– Но тебе это интересно?
– В общем, да, – аккуратно ответил Родислав. – Но меня больше привлекает другая тематика. Я бы с удовольствием занялся проблемами повышения эффективности управления предварительным следствием. Это ново и довольно модно сейчас, наука управления сегодня на коне, а я все-таки столько лет в следствии проработал, кое-что в этом понимаю. Но опять командировки, материал-то надо на местах собирать. Как ты будешь без меня справляться?
– Ой, Родинька, да ты вообще об этом не думай! – воскликнула Люба. – Я отлично справлюсь, ты выбирай ту тему, которая тебе ближе и интереснее, а у нас все будет в порядке, и мамы наши, слава богу, на ногах, всегда помогут, если что. Но все-таки мне кажется, что про личность осужденных – это интереснее. Это же живые люди, каждый со своей судьбой, со своим характером, со своей историей… Неужели тебе это совсем неинтересно?
– Любаша, мне обе темы интересны, но я должен думать о перспективах, понимаешь? Если я буду писать о личности преступника, то мне придется готовить диссертацию на кафедре криминологии, а если про следствие – то на одной из управленческих кафедр. Их у нас в академии несколько. Я тебе уже говорил, что наука управления сейчас на коне, это писк моды, и тех, кто ею занимается, с удовольствием двигают потом на хорошие должности. Ты же знаешь, моя цель – организационно-инспекторское управление Штаба МВД, я хочу туда попасть, а с диссертацией по криминологии у меня шансов куда меньше, чем с диссертацией по управлению.
– Тогда конечно, – согласилась Люба. – Ты делай, как тебе лучше, а насчет командировок даже и не думай беспокоиться. Все будет нормально.
– А что у нас происходит, кроме Лелькиного цветочка и Колькиной тройки?
– Папа устроил маме скандал, – со вздохом сообщила Люба. – Ему в руки попалась квитанция на оплату междугородних переговоров, и он обнаружил, что мама несколько раз звонила Тамаре в Горький. Представляешь, что он устроил?
– Могу себе представить, – Родислав сочувственно покачал головой. – Бедная мама Зина. Зачем же она в кредит звонила? Купила бы талончик – никто бы ничего не узнал.
– Да ей и в голову не пришло, что папа будет квитанции проверять. Теперь они с Тамарой уходят в глубокое подполье: либо мама покупает талон, либо Тома будет звонить сама днем, когда папы дома нет, либо мама приходит сюда и звонит от нас.
Родислав допил кофе, но из-за стола не встал, он продолжал разговаривать и смотрел на сидящую напротив него Любу. Пока он не закончит говорить о том, что ему интересно, жена не начнет мыть посуду и убирать кухню, она так и будет сидеть, подперев ладонью подбородок, смотреть ему в глаза и слушать. Никто никогда не слушал Родислава Романова так внимательно и заинтересованно, как Люба, никто не помнил всех деталей и мелочей, о которых он упоминал, и ни с кем ему не было так свободно, как с женой, которая никогда его не критиковала и не говорила, что он в чем-то не прав. Правда, в последнее время ему приходится ей лгать насчет партсобраний и банкетов, но это такая мелочь по сравнению со всем остальным! Он безумно любит Лизу, любит до помрачения рассудка, до темноты в глазах, но отказаться от этого спокойного и надежного уюта он не в силах, поэтому о разводе не может быть и речи. Во всяком случае, пока. Тем более тесть ему развода не простит, и тогда прощай карьера.
Боль в груди становилась все сильнее, Люба уже почти не могла дышать, но продолжала сидеть за столом и слушать мужа. Нельзя показывать, как тебе плохо, нужно делать вид, что все прекрасно, что твой дом по-прежнему является островом мира, покоя и благополучия, только тогда Родислав будет возвращаться сюда с удовольствием. И вообще, будет возвращаться…
У него есть другая женщина, в этом Люба была уверена. Она почувствовала эту «другую» сразу, с первого же дня, когда Родислав однажды вернулся домой не таким, как обычно. На первый взгляд ничего не изменилось, он, как и всегда, переоделся в спортивный костюм, помыл руки и сел ужинать, задавал вопросы о детях и домашних делах, потом сам что-то рассказывал, но Люба отчетливо видела, что мысли его витают где-то в другом месте, а потом, в один прекрасный момент этого же вечера, вдруг почувствовала, что ее сравнивают. Ее с кем-то сравнивают. Родислав смотрит на нее, смотрит, как она сидит, как двигается, он слушает, как она говорит, и сравнивает с другой женщиной. Люба не смогла бы точно сказать, по каким признакам она это определила, но сомнений у нее не было. Как не было сомнений и в том, что сравнение это было не в ее пользу.
В тот вечер впервые за все годы их брака Родислав не взял ее за руку, засыпая. И вообще старался даже во сне не оказаться слишком близко к Любе. Спустя примерно неделю он выступил с инициативой спать под разными одеялами, дескать, он спит беспокойно, ворочается и не хочет мешать жене. Люба молча достала второе одеяло. Она отлично понимала, что все это означает. «Только бы там все не зашло слишком далеко, – твердила она про себя, – только бы он не надумал разводиться, только бы не ушел. Я готова на все, я все вытерплю, только пусть он останется со мной. Я не смогу дышать без него, я сразу же умру».
Она перестала целовать его по утрам, когда будила, но Родислав этого даже не заметил. Она стала очень внимательно продумывать вопросы, которые задавала ему, чтобы не заставлять его выдумывать излишнюю ложь: никаких подробностей про партсобрания, банкеты, юбилеи, затянувшиеся заседания отдела и местные командировки. Она не настаивала на том, чтобы он приводил в гости новых сослуживцев, потому что понимала: эти люди, скорее всего, знают любовницу Родислава, и им будет неловко смотреть Любе в глаза. Конечно, она по-прежнему радовалась, если муж приводил в дом гостей, и была все такой же радушной и хлебосольной хозяйкой, но при этом ее постоянно грызла мысль: «Они все знают, и они тоже сравнивают меня с ней. И получается, что она лучше».
Ей теперь все время было больно. И ей казалось, что никогда она не любила Родислава сильнее, чем в этот первый месяц его новой любви.
– Любовь Николаевна, вы на автобус?
Ее окликнул Олег из отдела снабжения, молодой красивый парень, который постоянно оказывал Любе знаки внимания, то пропуская ее вперед в очереди в заводской столовой, то помогая нести тяжелые сумки с продуктами, которые она покупала в свой обеденный перерыв, то таская для нее ведра с водой во время общезаводских субботников.
– На автобус, – ответила Люба, оглядываясь и чуть замедляя шаг.
Этот парень ей нравился своей непосредственностью, открытым взглядом и ласковой улыбкой. Все в планово-экономическом отделе, где работала Люба, подшучивали над его детской влюбленностью, но сама Люба эти разговоры всерьез не принимала. Однажды во время коллективной собирушки по случаю наступающего Нового года, которую плановики устраивали вместе со снабженцами, Любина приятельница Наталья, старший экономист, заметила:
– Смотри, Любаня, он же глаз с тебя не сводит. А глазищи-то! В них прямо утонуть можно. Пробросаешься.
– Перестань, – поморщилась тогда Люба. – Он моложе меня лет на пять, а то и больше. Ну что такого необыкновенного он может во мне увидеть? Вон сколько девчонок молодых вокруг – не мне чета. Выдумываешь ты все.
– Я ничего не выдумываю, – очень серьезно ответила Наталья. – С каких это пор ты перестала быть молодой девчонкой и записалась в старухи? И вообще, дело не в возрасте, возраст в таких случаях никакого значения не имеет.
– А что имеет? – равнодушно спросила Люба.
Ей вовсе не был интересен ответ, просто нужно же было поддержать разговор, чтобы не обидеть Наташу.
– Желание. Только желание имеет значение. А направлено желание может быть на кого угодно, хоть на убогого, хоть на старика, хоть на хромую и горбатую тетку. На тебя муж с желанием давно в последний раз смотрел?
– С желанием? – растерянно переспросила Люба.
У нее не было ответа. Она не знала, как это, когда мужчина смотрит с желанием, она знала только, как смотрел на нее Родислав, никаких других взглядов она не видела. Может быть, того, о чем спрашивала Наташа, в ее жизни не было вообще?
– Вчера, – с вымученной улыбкой ответила она тогда.
В тот вечер Олег несколько раз приглашал ее танцевать, и Люба все время ловила себя на том, что старается как-нибудь незаметно разглядеть, как же это он смотрит на нее, чтобы понять, что такое «смотреть с желанием», и узнать, смотрел ли на нее когда-нибудь так Родик. Все ее наблюдения в тот раз показывали, что, пожалуй, нет, ТАК Родислав на нее не смотрел никогда. «Ну и что, – утешала она сама себя, – ну и не смотрел. Почему он непременно должен смотреть на меня ТАК? Олег – это Олег, а Родик – это Родик, он не похож на Олега, у него другой характер, у него другие глаза, другое лицо, и вообще он совершенно другой человек, поэтому и смотрит по-другому. И потом, Родик старше, а у этого мальчика один сплошной щенячий восторг в глазах. Детский сад. У Родика никогда не было такого восторга, потому что он с детства был серьезным и умным. А может быть, и был этот восторг, просто я была еще совсем глупенькая и неопытная и ничего не замечала. Мы столько лет женаты, что нелепо ждать от Родика такой же пылкой влюбленности».