от начала, уже содержит в себе ответ на все его вызовы. Так и классические и ребяческие: «кто я?», «откуда пришел?», «куда иду?» — как только перестанут мазохистски «недоумевать» и упиваться своей безысходностью, разрешаются сами собой. «Ты бы не искал Меня, если бы уже не нашел», — как говорит Паскаль.
Нити этих поисков связывают внутри нас все, что есть на небе и на земле. «Познай самого себя», — было написано когда-то на фронтоне дельфийского храма. Хотя до Сократа эта формула означала лишь: не заносись, знай свое скромное место в мироздании, в Новое Время она стала выражением неизбывного человеческого желания перекроить мир, исходя из собственной мысли. Настоящее познание, однако, совершается не игрой нашего мозга, но в испытании человека, которым может стать и молитва. Молитва, как и любовь, по словам Павла, не ищет своего. Не только не ищет, но из своего выходит, теряет твердое уверенное я под ногами. Человек степенно или юрко плавает в житейских водах, но случись волнам выбросить его на берег, он начинает извиваться, хватать воздух ртом. Но если ему удается вернуться в прежнюю стихию, он начинает искать в себе глубину, о которой не подозревал в бестрепетные мирные годы. «Познай самого себя», — зовет глубина. Но как познать? Как опуститься в те слои, давления которых, казалось бы, не в состоянии выдержать ни обыкновенное тело, ни срединный дух? В этом испытании глубиной берет начало опыт великих отшельников.
Помню, как в Почаеве вместе с толпой паломников, приложившись к раке с мощами преп. Иова, мы входили в расположенную рядом его пещеру. «Входили» — совсем неподходящее слово, туда можно было только вползти головой вперед, да и то с немалой сноровкой. Отверстие явно годилось лишь для тщедушного подростка (однако и весьма дородные богомольцы обоего пола бесстрашно пролезали), внутри пещеры нельзя было ни лечь, ни выпрямиться, однако туда могло набиться до десяти человек, и тогда свечи гасли от недостатка свежего воздуха. Преподобный, живший в XVII веке, проводил в этой пещере по нескольку дней, молясь перед образом. Помню, как в первый раз вдруг инстинктивно отпрянуло все мое существо, не желавшее даже на несколько минут проваливаться (руки едва могли найти опору) в эту кромешную, душную, сырую тьму, и затем всякий раз приходилось втаскивать себя туда усилием воли. Но там, в пещере, даже после совсем недолгой сосредоточенной молитвы, становилось ясно, что в этом отсечении мира (как и в эпицентре бури или на глубине молчания) может раскрыться то, что есть в глубине человека, скажем, его «божественная среда». Не за тем лишь, чтобы обрекать себя на бесполезные мучения, избирал Иов это место для молитвенных трудов, но ради того, чтобы приблизиться к тем пределам, где кончается течение обычной человеческой жизни и ощущается близость реки, берущей начало из рая…
Как лань желает
К потокам воды,
Так желает душа моя
К Тебе, Боже!
Вспомним вновь о «шепоте» живой воды, о которой писал мученик св. Игнатий Антиохийский. В той воде его слух различил голос Слова, которое подземным течением пробивается через дух человека и несет его к Отцу. Тот, кто разбужен шелестом воды, ищет дорогу, которая привела бы его к ее источнику. Там рождается вера, возникает молитва. Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой (Ин. 7, 38). Веровать в Иисуса означает пребывать в этом потоке Слова, который от Отца исходит и пересекает нас как «чья-то» молитва, еще не нашедшая слов. Живая вода шепчет там о нашем сыновстве во Христе, в котором каждый из нас может заново открыть свое детство в Боге и вместе с тем стать в ней Богу братом или сестрой. В тот момент, когда мы открываем, что «вылиты» и «сгущены» милостью Божией, «одеты» и «сотканы» Его попечением, мы оказываемся там, откуда выбивается из-под земли первый ручеек живой воды. Он несет в себе исповедание того, что мы суть сыновья и дочери, хотя чаще всего и не покорные воле Божией, пребывающие в забвении той небесной семьи, которая усыновила или удочерила нас. «Ты создал нас для Себя» — и дал нам Себя, чтобы мы могли вернуться к Тебе как блудные сыновья Твоими же путями.
«Научи меня молиться. Сам во мне молись», — просил свт. Филарет Московский. Тот, к Кому я взываю, по сути есть образ и образец всякого моего зова. Молитвенное обращение вводит нас в любовь Отца тем, что дарует нам Сына, являющего Себя изнутри молитвы. Молитва как образ самопознания должна уподобиться Слову; опыт святых говорит нам больше: зачать и родить Его в Духе. Она «воспроизводит» Его собой, извлекая из самых глубоких слоев нашего существования. Взойду на небо, и Ты там, спущусь в преисподнюю и там Ты, — здесь голос Давида приносит свое свидетельство о Христе. Каждый человек — это существо, чья утроба готовится стать матерью, чтобы послужить рождению Господа.
«Всякая верующая душа зачинает и рождает Слово Божие по вере, Христос — это плод, и все мы суть матери Христовы», — говорит преп. Максим Исповедник. Разумеется, остается радикальное различие между всеми нами (сознающими себя грешниками или нет) и Тем, Кто есть Правда, Милость и Суд. И потому наше усыновление Христом, как и рождение Его, возможно только через внутренний суд над собой, перемену ума и — себя. Иов многострадальный, как и Иов преподобный, как бесчисленные мученики и аскеты, могли войти в полноту общения с Господом, только прикоснувшись к опыту умирания, через который прошел Он на земле.
По тварной природе своей человек задуман и предназначен быть преображенным в Боге, создавшем его по Своему образу и подобию. Не одним только разумом, повелевающим субъектом со свободной волей и ясным самосознанием, вписанным в человеческий социум и на каждом шагу склонным к измене Богу, но всем своим существованием человек нуждается в том, что его восполняет и завершает. Каждый из нас в эмпирическом своем состоянии — здесь и теперь — неподлинен и неполон. Вместе со всею тварью человек ищет благословения и очищения, чтобы войти в Царство Христово. И молитва, когда она выполняет свое предназначение, находит в нас тот источник, вîды которого на пути к «жизни вечной» омывают все «видимые и невидимые» вещи в нас и вокруг нас и уносят вместе с ними и человека. Поток благословений глубже всего, что мы способны почувствовать, к чему можем прикоснуться, что способны помыслить. Его шелест зовет нас отовсюду, из каждой твари, которая «течет» в Боге в сторону «нового неба и новой земли», из каждого имени, которое Он дал вещам в Своем саду. Когда мы молимся, то ищем контакта, уже имея свидетельство Слова, ищущего отзвука в нас.
Есть молитвы (их, наверное, большинство), которые не в силах разомкнуть наших окаменевших уст, но есть и другие, которые заряжены энергией, сосредоточенной в святости, накопленной в течение веков и тысячелетий. Сила их постепенно просачивается в нас, когда мы проталкиваем их через сердце, заставляем их работать в себе, уходим за ними на ту глубину, на которой любовь, явленная в творении и в искуплении, объединяет весь род человеческий. На «кафолическом» единстве даров, посылаемых извне, и благословений, приходящих изнутри, держится Церковь. Она утверждается на камне веры, обтесанном мыслью, но также и на потоке молитв, который несет в себе образ вселенского общения во Христе, рождения Христа в человечестве. Дети мои, для которых я снова в муках рождения, — восклицает ап. Павел, — доколе не изобразится в вас Христос! (Гал. 4, 19). Здесь Христос «изображается» изнутри того свидетельства, которое Сам же приносит, лик Его словно высветляется со дна тайны. Но кто из нас способен коснуться этого дна? Кто готов пройти через испытания, через пески, бдения, пещеры, нескончаемый покаянный труд, чтобы стать местом рождения Сына Божия? Человекам это невозможно. И все же есть в каждом из нас сокровенный сердца человек, тайный собеседник, светлый гость, вошедший к нам из неведомого потока, есть свет Христов, который так долго, мучительно пробирается к нам через тьму.
Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир (Ин. 16, 21).
Христос хочет родиться и войти в мир через нас, ищет мать в нашей душе, и она терпит скорбь от своей безгласности и немоты, о которых, может быть, и не знает сама. Но тотчас встрепенется от радости, едва заслышит голос Христа, Который не перестает молиться в нас, хотя голос Его слишком редко облекается в «плотность» мысли, наполняется образами нужных, молитвенных слов…
…желает душа моя
К Тебе, Боже!
V. Приношение Богу
Вызов знания
Уже трудно припомнить, когда именно различные описания кризиса человеческой личности, или, как говорят, «идентичности», вошли в наш речевой обиход. Кажется, все вокруг нас на свой лад говорит о том, что человек оказывается перед опасностью, исходящей от него самого. С давних пор он состоит лояльнейшим подданным империи коммуникаций как некоей деспотически-хаотической сверхдержавы, по виду кем-то даже и управляемой, на самом же деле живущей по собственным, неписаным, независимым ни от кого законам. Дымящееся варево из разных «политик», утопий, викторин, мифов, товаров, желающих быть купленными, продуктов, умоляющих быть съеденными, вместе с горами цветастых, грудастых или мускулистых телес, производимых на фабриках спорта или соблазна, словно материализуется и застывает на наших глазах в новой породе людей, которая эту смесь и производит.
Информация, выбрасываемая в мир из неисчислимого количества скважин, утрамбовывается в компактный тесный мирок, но всегда не такой, каким замышляли его строители. Лицо земли меняется в нас самих, раскрываются секреты энергий, могущих убивать и животворить; генетический код, едва расшифрованный, вот-вот станет объектом манипуляций; клонирование человека с сегодняшнего утра стоит уже на повестке дня… К вечеру, глядишь, можно будет уже заказывать пол будущего ребенка, а завтра-послезавтра, договорившись с пробиркой или uterus’ом, нутром, взятым взаймы, включать в заказ нужный талант нашему эмбриону, а также будущие деловые качества с прилагающимися к ним «убеждениями», кому какие по средствам. Но при этом всякая новая победа человеческого интеллекта несет в себе вызов, с которым ему все труднее справляться. Словно весь мир, видимый и невидимый, становится оттиском человеческой мысли, ее образом, структурой, системой, создаваемых для того, чтобы сделать сущее частью некоего анонимного, планетарного, мыслящего манекена. Этот субъект со дня рождения занят выработкой интеллектуальных механизмов, способных все лучше служить каким-то помимо него поставленным целям. Но как только эти механизмы создаются, они ускользают из-под его власти. Утверждая свое господство над творением, наша цивилизация отделяется или, как любили говорить лет 30–40 назад, «отчуждается» от своих собственных изделий и затем в лице своей элиты находит особый вкус в пессимистически скорбных и умных речах о своем отчуждении.