скудельные сосуды надо наглухо закупорить, чтобы в них мог просиять таящийся где-то свет изначального образа. Так затвор с его добровольным отказом от «картин жизни», стоящих между Ликом и нами, не есть ли попытка пройти через умирание ради поиска Того, Кто умирает и воскресает в нас? Блажен муж, которому, как Иову, дано было истаять сердцем, и в последнем покаянном оскудении, предельной немощи своего существа прозреть образ Божий в себе, сделаться полотном, послужившим некогда плащаницей, на которой отпечатались следы Страстей Христовых.
Унесли Господа из гроба, и не знаем, где положили Его, — говорит плачущая Мария Магдалина ошеломленным Петру и Иоанну, а затем двум Ангелам в белом одеянии сидящим…, где лежало тело Иисуса (Ин. 20; 2, 13).
Его положили в тебя.
«Cur Deus homo»[61]
О. Павел Флоренский в «Водоразделах мысли» припоминает такой анекдот.
«Умный мужик» допытывается у ученого мужа:
«Я понимаю, — говорит он, — что можно сосчитать звезды и определить их расстояния, но скажите, ради Бога, как вы, — спрашивает он астронома, — как вы узнали их названия?»[62]. Первым ответом может быть только взрыв смеха, последним же — изумление. Удивление перед неожиданностью собственного знания. И вправду, откуда приходят имена вещей? «Словотворчество есть взрыв языкового молчания, глухонемых пластов языка», — говорит Хлебников[63]. Но как возникают «глухонемые пласты»? От умения безмолвно общаться с предметами. Ранний Флоренский так передает свой «лирический» опыт рождения слова из созерцания:
«Каплею висела у горизонта Утренняя Звезда. Но знало сердце, что эта Звезда дрожит не вовне его, не на своде небесном, а во внутренних пространствах самого сердца, расширенного до небосвода. И восходя в сердце, восходящая Звезда была прохладна, и девственна, и чиста»[64].
Звезды, как и все, что носит имя, находят в нас путь к своей перво-зданности, перво-названности. Где-то они существуют как светящиеся точки, но их нужно найти, вызвать из молчащей памяти о творении. Ибо в нас живет память о пра-именах. Бог, едва сотворив человека, благословил его войти в полноводье пока неведомых, никем не произнесенных слов, позволил ему вольно плавать в океане идей и форм, которые предстояло запечатлеть на всем сущем, освоить для них пространство. И все эти печати хранятся в Адаме, скрытом во всех нас. Они суть ключи сегодняшней нашей «говорящей» культуры, которыми можно отомкнуть все, что человек открыл, создал, организовал, придумал. Пути навигации мысли и следующих за ней поступков сложились в некий внутренне согласованный строй, стали наукой, выкристаллизовались в искусстве, основали человеческую общину. Писание начинается со слов: В начале Бог сотворил небо и землю. Земля же была безвидна и пуста (Быт. 1, 1–2). Но Дух Божий, носившийся над водою, повелел, чтобы «безвидное» стало доступным воздействию человека, Им задуманного, чтобы то, что было вызвано из небытия Словом, было отчеканено в понятиях, ознаменовано в символах, представлено в языке или художестве силой его творческих актов.
Но не только это. Бог наделил человека собственным образом, тем, что присуще только Ему, принадлежит Его сокровенным глубинам. Его глубина вошла в человека и растворилась в нем, чтобы человек мог наполнить ею среду своего обитания. Да светит всем в доме — как говорит Иисус (Мф. 5, 15). Одно из чудес христианства заключается в его светлой, редко замечаемой щедрости; среди монотеистических религий лишь оно одно легко позволяет переводить невыразимое, не поддающееся никакой догадке, в то, что может стать видимым, схвачено мыслью, совершено, изображено, высказано, изготовлено человеком. Оно несет весть о данном нам от века таланте наделять невысказываемое ответственным и прозрачным смыслом, обращать тайну присутствия Божия в межчеловеческое общение. Язык вещей, связующий нас и все бытие в единое целое, мы можем прочитать как тайнопись, обладающую безмерной значимостью. «Космос — лестница разной степени словесности, — говорит А.Ф. Лосев. — Человек — слово, животное — слово, неодушевленный предмет — слово. Ибо все это смысл и его выражение»[65]. Вся тварь в своей совокупности разве не образует свод Писания, всякое творение не есть ли одно из благословенных имен в Господнем словаре?
Да хвалят имя Господа, ибо Он повелел
и сотворились, — восклицает псалом (148, 5).
Писание твари некогда было священным, и она мучится и стенает, чтобы стать им когда-нибудь вновь. Все, что из Слова вышло, стремится в него вернуться. Его наследие имеет различные формы, которые легко перетекают друг в друга; слово как объект предстает в звуковом физическом аспекте, оно несет смысл, который мы ему придаем, служит орудием, которым мы пользуемся, или символом, который может быть вызван нашей памятью или угадан ею вновь… «То разум говорит «слушаюсь» звуку, то чистый звук — чистому разуму»[66]. Но слово может служить и внутренней своей иконе, и тогда в нем может обновиться и блеснуть то, что некогда было хорошо весьма. Потому что все сущее, тварное хранит свою перво-красоту, вложенную в него Творцом. Однако то, что было хорошо когда-то, не утрачено нами окончательно, оно живет в каких-то невидимых пластах и его еще можно найти, восстановить в себе, со-творить заново. Одно из главных призваний человека — возвращение или восстановление языковых и пластических образов, коими он был некогда одарен. Близость Божия посылает добрую весть о себе в именах вещей, в их символах, в молитвах, обращенных к Нему, в предметах, созданных «трудом человека». Благодаря Его открытости мы входим в семью тварей, носящих на себе печать Его любящего соседства. Тот, Кто есть, Сущий (Исх. 3, 14) — по ту сторону всего, что человек способен построить, выразить в словах, представить в воображении. И все же его человеческие «труды» (дела, храмы, сказания) пролагают пути, которые ведут к месту Его обитания, принимают на себя печать руки Его.
Приношение образа в качестве неисчерпаемой возможности для творчества, знака ничем не стесненного доверия, есть один из даров, принесенных на землю Воплощением Бога-Слова. Незримое отдает себя зримому, позволяет узнавать себя в том, что человек создает словом или руками, обживает в пространстве, в котором он существует. «Сын Божий стал Человеком для того, чтобы человек мог стать сыном Божиим», как говорили св. Ириней Лионский и св. Афанасий Александрийский. Однако разве Бог не стал Человеком и для того, чтобы лилии одевались лучше, чем Соломон одевался во всей славе своей, чтобы деревья могли беседовать со звездами, пчелы колдовали, жужжа, над цветами, чтобы вода принимала в себя солнечные лучи и человеческие лица могли отражать их. Бог вочеловечился для того, чтобы распахнуть, сделать видимой несказанную человечность созданного Им мира, ту, что была «от начала» во всех его способах быть для нас. Все предано Мне Отцом Моим, — говорит Иисус (Мф. 11, 27), и то, что было предано Сыну, отдано людям. Отныне (после Воплощения каждый день начинается с «отныне») то, что Христос воспринял от Отца, Он вручает человеческой свободе. Свобода способна принять и вместить этот дар, стать для него сосудом, почвой, чревом, руками и тем самым — новым источником откровения Бога в мире.
Ибо откровение — не столько внезапная молния с неба на пути в Дамаск, но скорее поток, непрестанно текущий в невидимой основе нашего существования. В этом потоке вновь и вновь «изображается» Христос во всем, что чрез Него начало быть (Ин. 1, 3). Его можно найти повсюду. Но лишь человеку, чья свобода смогла вместить или «стяжать» в себе дар Духа Святого, дано стать этим изображением и узнавать его в других, ближних и дальних. «Благодаря Духу Святому мы носим образ Сына так же как Сын есть образ Отца» (св. Кирилл Александрийский).
И мы приняли этот дар, как бы и не заметив его.
Кто может сосчитать все изображения Сына или иконы Богоматери? Искусные, поразительные или посредственные, все они стремятся к тому, чтобы «творить воспоминание» о своих прототипах. Те, Кто изображен на них, сами дали Свое согласие на то, чтобы быть «объектами» видения, созерцания, воспоминания, любви. Они согласились и на то, чтобы стать также и «предметом пререканий», отторжения или бунта. Их Лики открыты и беззащитны перед нашим взглядом. Если заповедь: Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно (Исх. 20, 7), не слишком исполняется, но и не совсем забыта, то другая, скрытая или скорее вложенная в нее христианством заповедь — не воспроизводить того, чего не видел, не понял, не почувствовал — никогда не была услышана. Однако «неисполнение» ее допущено, в каком-то смысле даже и предусмотрено. Коль скоро Бог вошел в человеческое тело, Его зримый облик становится подвластен законам мира. Присутствие Божие может быть внесено в любой из скудельных сосудов, даже самый ненадежный, наименее подходящий для хранения каких-либо сокровищ.
И все же почему же Он решился на этот риск? «Cur Deus Homo», как озаглавлен знаменитый трактат св. Ансельма. Ответы на этот вопрос могут быть столь же многообразными, как и изображения Богочеловека. Помимо «великих решений», заключенных в церковном Предании (тайна искупления, в которой век за веком мы открываем новый неразведанный смысл), всякий ученик Христов наделен харизмой искать собственные ответы, облеченные в его опыт, его систему символов, в язык встреч и открытий, освоенный им в жизни. Его ответ становится его личной, им хранимой иконой. Имя, которым он наделяет Бога (даже если он не может его выговорить, если оно для него непроизносимо), может нести на себе отсвет Того, Кто пребывает за словом. Посланный Адаму талант находить имена тварей, кажущийся нам столь естественным, способность изображения словами вещей телесных и духовных, несет в себе обетование грядущей, тогда еще не раскрытой человечности Бога.