сосудах глиняных, обитает некое личностное, обжигающее Присутствие. Тайна его чуть приоткрывается в именах, которые Сидящий на престоле дает Себе в Апокалипсисе: Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний (Откр. 22, 13). Все эти имена Его Существа означают и Его одновременное пребывание среди нас и у Бога, в двух несопоставимых измерениях, наконец соединенных друг с другом. Мы знаем прошлое, настоящее, будущее в четком их разделении, в их грамматических и психологических нюансах, в их противостоянии друг другу и даже в непримиримом их споре, однако в Слове Воплощенном, в Альфе и Омеге, противостояния не существует. Бог обитает во времени, в котором прошлое и будущее воплощены и сосредоточены в их неуловимой одновременности, в едином живом источнике вод (см. Откр. 7, 17), и поток его не имеет ни начала, ни устья. Ибо исток и устье Слова, текущего, бегущего вместе с историей людей, можно открыть во всяком мгновении Его пребывания с нами.
Согласно Преданию, восходящему к апостолу Петру, Христос после смерти Своей, ожив духом, которым Он и находящимся в темнице духам, сойдя, проповедал (1 Пет. 3, 18–19), для того, чтобы отпустить измученных на свободу (Лк. 4, 18). Свободу? Есть лишь одна свобода, которая существует за пределами здешней жизни, о которой ап. Павел сказал: разрешиться и быть со Христом (Фил. 1, 23). Но положил ли Христос канонические или нравственные границы безумию любви Божией? Господь вошел или, скажем несколько смело, ворвался в ад, ибо Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее (Мф. 18, 11). Что значит «погибшее»? Вспомним пасхальный тропарь, который читается на проскомидии и повторяется при переносе еще не освященных Даров на алтарь. Вот он:
Во гробе плотски,
Во аде же с душею яко Бог,
В раи же с разбойником,
И на престоле был еси,
Христе, со Отцем и Духом,
Вся исполняяй, Неописанный.
«Во гробе плотски», в смерти — Ты был.
Однажды Ты вошел в какое-то скопление абсолютного не-времени. Был час третий и распяли Его (Мк. 15, 25). Плоть Его пережила агонию, дух Его познал нищету человеческого удела до самого немыслимого предела осуждения. Возмездие за грех — смерть, — говорит послание к Римлянам (6, 23). Христос сошел в ад, дабы принять возмездие всех грешников мира в самом плотном средоточии зла. Потому что ад — тоже время, но скованное и судимое в грехе. Христос сошел в жилище греха с душею или духом, согласно ап. Петру. Дерзнем ли мы, предположив, что воплощение Христа продолжалось и после смерти? Разве мертвая Его плоть — ибо смерть Его была не кажущейся, но реальной — не принадлежала Воплощенному Слову, Второму Лицу Пресвятой Троицы?[76]
Человеческое смертное время приобрело жесткость, недвижность, окостенелость в смерти плоти… И тогда дух сошел к находящимся в темнице духам. Человеческое тело было погребено, но тайна и сила Христова продолжала жить и совершаться в этом теле и во аде — со всеми его муками и во всей абсурдности этих мук, пережитых «душею яко Бог» — и вошедших в душу каждого из нас, в смерть Его крестившихся, во Христа облекшихся.
Ты был во гробе, во аде, в раю, но и Ты есть, присутствуешь в Духе, рядом, здесь, сейчас, когда я читаю эту молитву, когда служится литургия.
«Ты есть»!
Тугие волокна времени расплетаются перед нами, арамейская речь, прозвучавшая два тысячелетия назад, безо всяких препятствий становится сродни слуху сердца, наполняя присутствием Христовым всякое мгновение, когда я вспоминаю о Нем, — но также и тогда, когда я далек от Него. Здесь речь идет о чем-то большем, чем просто память, которую я могу разбудить своей мыслью. Ибо и тело мое вспоминает о Христе в смерти, и душа моя, бывшая с Ним. Жизнь Иисуса из Назарета достигает нашего существования и прививается к древу всякой человеческой жизни, которое рождается, вырастает, умирает, падает, чтобы воскреснуть в последний день от звука трубы и Слова.
Покаяние и суд, упование и спасение
со-существуют, ибо:
«Ты был» — «Ты еси» — но и:
«Ты будешь» — с нами и в нас.
Возлюбленные! мы теперь дети Божии; но еще не открылось, что будем. Знаем только, что когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть, — пишет в Первом послании Иоанн Богослов (3, 2). И когда откроется (если вообще это откроется для нас), то был, есть, будет сольются во времени, где времени больше не будет (Откр. 10, 6). В человеке, сотворенном по образу, высветляется и тварный образ времени как тайны богоприсутствия среди нас. Воспринимаем ли мы это среди нас как особое измерение длительности или слепы к нему, оно изначально и универсально, оно простирается даже до ада, наполняет собой вечность[77].
Ибо там, где Он есть — жизнь жительствует, но не преходит, не оскудевает, т. е. не покидает невыразимого своего настоящего. Свет Его незаметно наполняет все забытые уголки нашего существования, однако есть «магический кристалл», в котором «Ты был», «Ты есть», «Ты грядешь» собираются в единство приношения и упования — таинство Евхаристии. На престоле время человеческое прелагается во время Христа, и мы входим в него, принимая Его Тело и Кровь. Ибо всякая Евхаристия несет в себе три измерения:
— пасхальной вечери, совершившейся однажды в далекой древности и затем творимой в воспоминание смерти и Воскресения Господа Иисуса до дня Его возвращения;
— воспоминания как «события души», воспроизводимого здесь и сейчас, пересозидаемого вновь и вновь силой литургической молитвы;
— и оно же становится горизонтом эсхатологическим, обетованием встречи с Господом в том мире, где будет Бог все во всем (1 Кор. 15, 28).
Это обетование не относится только к какой-то невообразимой дали, исчезающей из поля зрения. Царство приблизилось, и вот исполнившееся время открывается как бы в трех «ипостасях», в которых Бог является нам:
— конкретная историчность Воплощения;
— нисхождение в ад в душе человека, дабы явить Себя Богом во аде;
— чаяние Царства Божия, пришедшего в силе, и новой встречи с Иисусом.
В евхаристическом Его присутствии время, данное человеку в трех его измерениях, становится таинством со-существования с Тем, Который есть, был и грядет (Откр. 1, 8). Земное время может свернуться, как свиток (ср. Откр. 6, 14) или, напротив, распахнуться настежь, когда оно исполнено Христом, Который вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13, 8).
«Вчера, сегодня, во веки», нераздельно собранные в Нем, становятся единым потоком, с которым неслиянно сливается человеческая история. История слишком часто пролагает себе путь в окрестностях ада, задевая его или пересекаясь с ним. Но Бог сходит в души людей, чтобы соединить их в Своей, делая каждого из нас «благоразумным разбойником» с возгласом на устах: Помяни меня, Господи... И те, кто не имели ни трезвой силы, ни мужества для «благоразумия», могут быть возвращены к разуму и изначальной их доброте молитвами святых, которые берут на себя огустевшую затхлую тяжесть зла. «В раи же с разбойником яко Бог…»
Такова этика нашего пребывания здесь: собирать все временные пласты моей жизни, чтобы заключить их в реальное, т. е. евхаристическое присутствие Господа. Человек может и должен принести Ему свои дни и часы как хлеб и вино, дабы Он мог прийти, чтобы освятить их. Каждая из мер нашего пребывания на земле — как зерно, которое может прорасти в небо, как скудельный сосуд, который способен вместить в себя полноту Его присутствия. Ибо под «шатром» такого присутствия, соединяющего в себе историю и эсхатологию, здешнее существование и обетование спасения, можем мы услышать голос из вечности: Войди в радость господина твоего (Мф. 25, 21).
Если позволить себе парафраз ап. Павла, то скажем так:
если ты живешь данные тебе дни в тот «десятый час», когда Господь встретил тебя на земле, во аде с душею, по совету преп. Силуана Афонского, с мольбой разбойника на устах, перед тайной пустого гроба и отверстых дверей рая…
или гораздо короче:
если войдешь в пламя, зажженное в имени
«ΚΥΡΙΟΣ ΙΗΣΟΥΣ»,
то, по словам Апостола,
спасешься…
Промысл или Истина, которая настигает в пути
«Вот что достойно особого поиска: понять, как приходит Тот, Кто всегда присутствует», — говорит св. Григорий Нисский.
В одной из утренних молитв Восточной Церкви есть слова, которые как будто ударяют в меня какой-то нерассуждающей, сжимающей сердце правдой всякий раз, когда я не ленюсь их читать. «…Или хощу, спаси мя, или не хощу, Христе Спасе мой, предвари, скоро, скоро, погибох: Ты бо еси Бог мой от чрева матери моея. Сподоби мя, Господи, ныне возлюбити Тя, яко возлюбих иногда той самый грех…» То, что неожиданно проступает в этом исповедании, нельзя увидеть ни в каком черно-белом фильме, если бы кто-то вздумал снимать его по моей жизни. Старая, стершаяся пленка, которую я могу прокрутить в своей памяти, не показывает мне ни единого следа какого-то удостоверенного мной посещения Божия в начале жизни и даже до самого порога зрелости. «От юности мнози борют мя страсти…», — сих борений с постыдными поражениями было сколько угодно. Но чтобы какая-то добрая няня хоть раз провела меня мимо храма, указав на него взглядом, чтобы кто-то из живущих рядом хотя бы помянул имя Божие с ощущением не пустого звука, но живого присутствия… Явившись на свет под мутным и беспросветным небом, тотчас нахлебавшись той перебродившей сивухи обманного антихристова добра и смешного злого мечтания, опоившей три поколения в России, могу ли я обращаться ко Христу как к Господу и Спасителю со дня рождения, «от чрева матери»? Но правду сказать, это старое и честное кино, которое хочет показать «все, как есть», ничего не утаивая, не дает увидеть самого главного. То, что Бог говорит нам еще до того, как мы выучим язык, на котором разговариваем, до того, как исчезнувшее в нас мл