Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий, — восклицает ап. Павел. И все же… Если я имею дар пророчества… и знаю все тайны и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять… и если я раздам все имение и отдам тело мое на сожжение, а не имею любви, то я ничто. Смысл прозрачен: человек есть остывший пепел, доколе не обретет, не расчистит в себе источник огня. На горстке пепла воздвигается мораль, этика, религиозное чувство. Затем приходят прометеи-философы и со всей силы дуют на пепел, и он разлетается во все стороны. А затем оседает в ученых трактатах и академических курсах.
Но как узнать об этом огне? И где он живет? Пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах (Мк. 10, 21), — говорит Иисус состоятельному господину. Многие из нас обращают этот вопрос к себе. Мы же часто отвечаем на него: «А где имение наше?» У кого оно есть, еще как-то знает, что раздать, а у кого нет? Апостол отвечает непрямо, приглашая нас догадаться. Разве все те удивительные вещи, которые он перечисляет, не принадлежат ему? И он их запросто «продает», скорее отдает даром, отказывается от всего, о чем по праву он мог сказать: таковы весомые плоды моего служения, мои ангельские языки, мои жертвы, понесенные мной труды, перенесенные мною муки, до седьмого неба мои восхищения. Он «опустошает» себя, чтобы быть заполненным Богом, и дает простор… себе самому. Он открывает, что секрет нашего существования — в откровении «бытия» как «любви», причастии тому истоку ее, который не видел никто никогда (Ин. 1, 18), но воды ее текут и через нас, и Божий лик вдруг отобразится в них.
Любовь Божия приходит на землю, «зрак раба при-им, в подобии человечестем быв»[120], ее судьба на земле открывает человека в человеке. Любовь Бога — и в вольной смерти Иисуса на кресте, и в космическом самоуничижении Слова Его во всем творении. В каждой из тварей под «зраком раба» заложена любовь, которая хочет поселиться в нас. «Бог приходит и заявляет о Своей любви, — говорит Николай Кавасила. — Будучи отвергнут, Он ожидает у дверей»[121]. Нигде Он не ищет Своего, отказывается от «божественного», от всесильных прерогатив, скрываясь за дверью видимого. Он всегда поблизости, но чаще всего укрыт, анонимен. И вот именно из этого укрытия следует помочь Ему выйти. Любовь Божия становится новой вестью, новой плотью всякий раз, когда человек одалживает ей свое зрение, руки, лицо. «Христианин — это обездоленное существо, но он знает, что есть еще Некто более обездоленный, нищий (проситель) любви, стоящий у порога его сердца»[122].
Мы слышим Его. Но сам акт или дар узнавания включает в себя усилие, оно «употребляется» на создание нового, на вочеловечение того, что бесплотно. Когда мы кого-то узнаем, то облекаем его в знакомый нам образ. Когда мы говорим, что Бог есть Любовь, то наделяем Его знакомым человеческим обликом. Любовь придает земные, зримые выражения незримому присутствию Бога. Яви нам свет лица Твоего, Господи! (Пс. 4, 7), позволь нам приблизиться к тому, что, оставаясь непостижимым, приоткрывает себя через рассматривание творений (Рим. 1, 20), приобщает Своему веселому художеству (Пр. 8, 30). Не ища своего, оно обнаруживает себя в человеческих делах, служениях, жертвах, лицах, искусствах. Бог любит тварь через тварное, скрываясь при этом, уходя в тень, отдавая славу Свою милосердию людей и «естественной» красоте мира, но, стоя за порогом «явленных и неявленных благодеяний, бывших на нас»[123], просит о том, чтобы Его узнали, приняли, полюбили. Любовь побирается повсюду, в то же время ускользая от нас как отблески света, играющего на воде. Взгляните же на меня, вот я… Существует ли хоть одно творение Божие, в котором бы любовь не возвещала о себе голосом, образом, логосом этого творения? Ибо всякое творение Божие хорошо и ничто не предосудительно… (1 Тим. 4, 4), т. е. полно внутренней, нестираемой, скрытой доброты, которая хочет проявиться в видимом, стать иконой Божией, обновиться благодаря усилию человека…
Присутствуя повсюду и оставаясь неузнанной, доброта Божия нуждается в том, чтобы человек придал ей телесность, предложил ей душу, волю и мускулы. Чтобы он подарил ей свое время и засеял ею поле свое. Изваял ее в слове и деле, открыл в помышлении, воспроизвел в красоте. Сумел к ней хотя бы прислушаться. Мы играли вам на свирели, и вы не плясали (Мф. 11, 17), — говорят нам лица святых и детей и те вещи, видимые и невидимые, на которых так легко различить отблеск лица Божия. «Так что в тех, в ком не помрачилась красота, отчетливо видна верность сказанного — что человек стал подражанием Богу»[124].
Тот, кто стремится к этому подражанию, ищет ее с «усилием», направленным на восстановление своей утраченной красоты. Латинская поговорка говорит, что подобное познается подобным[125], и никто не может воспринять красоты Божией, кроме того, кто уже обладает ею. Потому что любовь Божия, — как говорит Апостол, — излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам (Рим. 5, 5). И тогда для тех, кто сумел Духа принять, приютить в себе, любовь делается событием, которое длится, чудом, которое ждет, обещанием того, что должно исполниться. Любящий Бога соучаствует и в делах Его, входит в космический круговорот твари, и сам становится местом богоявления. Если вера и упование суть два «детоводителя», два пути литургии Слова, любовь — это евхаристическое присутствие, по формуле того же Апостола, преизбыточествующей радостью:
И уже не я живу, но живет во мне Христос (Гал. 2, 20).
Христос живет повсюду, где любовь Божия дает знать о себе. Там, где она воплощается, нищает, идет на крест, воскресает. Уже не я живу…, ибо такова евхаристия познания: человеческое я приносится на невидимый престол, где оно прелагается в я Христово. Речь не идет о какой-то мистической волне, которая захлестывает с головой, а потом уносит неведомо куда, но о встрече с личностью, приходящей, чтобы разбудить нас и вернуть самим себе. Там, где проявляется любовь Божия, она изменяет и претворяет нас — в реальном и таинственном смысле, т. е. делает нас такими, какими мы были Богом задуманы и сотворены. Она приводит падшую нашу природу к ее изначальному состоянию, освещенному красотой, которая послужила тканью для Духа, плотью для Слова. «Смерть Господа нашего была не для искупления нашего от греха и не для какой-либо иной «цели», а единственно для того, чтобы мир познал любовь, которую Бог имеет к твари»[126]. Для того изливается любовь в сердца людей, чтобы через них сделать мир таинством любви.
Мы приносим Ему для начала невзрачные «вещества» трех или двух «этических» добродетелей, которые суть скорее обещания, предпосылки благих намерений, чем подлинные евхаристические дары. Отец принимает их в Своем жилище такими, каковы они есть, такими, каковы мы суть. Примите, ядите… и здесь слова Христа приглашают к трапезе все творение, которое служит даром для Евхаристии. Евхаристия — сердце мира, милосердие Божие соединяется в ней с приношением человеческим. Иисус низводит на землю любовь с небес, полагает жизнь Свою в каждом из Своих чад, чтобы вернуть его обновленным Отцу.
Я есть Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь (Откр. 1, 8), любовь от Него исходит и к Нему возвращается. Исходит из красоты и указует на красоту иную. Ибо «если мир видимый столь прекрасен, каким же должен быть мир невидимый?» — спрашивает Максим Исповедник. Красота бьется за порогом видимого нашего дома как огонь, несущий ему тепло. Все невидимое хочет стать видимым во Христе. Ибо Он есть «видимое» Бога и «невидимое» человека. И тварная природа в нем, ожидающая откровения сынов Божиих, стенает и мучается, чтобы невидимое сделать видимым, вернуться к явленности, образ-ности Сына в себе, к прозрачной «доброте» нестираемого лика Божия. Оттого древняя мудрость предлагает нам избавиться от злых, громоздких накоплений своего я, освободить себя от бремен неудобоносимых. Оттого она зовет нас употребить усилие, чтобы поднять гору своего я, ибо в глубину его брошено семя Божие, там журчит живая вода, которая зовет нас к Отцу…
Но, по совести говоря, не правда ли, надо пожертвовать здравым смыслом, чтобы всерьез верить в нечто подобное? Даже сейчас, когда я говорю все эти слова, покрывало лежит на моем уме, ибо в одиночку мне не понять страны, куда ведет меня вера. Я лишь доверяюсь следам тех, кто углубился в эту страну бесконечно дальше меня, находя в их словах то, что хотелось бы выразить самому.
«Поток тайн Христовых, подобно волнам океана, захлестывает разум мой, — говорит Исаак Сирин. — Хотел бы я, Господи, умолкнуть перед ними и не говорить, но они оказались подобными горящему пламени в сердце моем, пожигающему кости мои. Тайна Твоя ошеломляет меня, но принуждает меня взирать на нее. В молчании она указывает мне: «Не медли, о грешник, ибо именно через размышление о них скверна греха будет удалена из разума твоего»[127].
IX. Жилище Бога
Праздник как Церковь
Каждый, кто побывал на Святой Земле, мог видеть в Назарете немногие сохранившиеся еврейские жилища времен Иисуса. Загон для скота, рядом комната с земляным полом, единственная для всего семейства, две-три лежанки, очаг, чаша для умовения, стол, за которым отец семейства произносил молитвы.