«Благословен Ты, Господь Бог наш, сотворивший плод земли…»
«Благословен Ты, Господь Бог наш, Который избрал нас из всех народов и возвысил нас над всеми языками и освятил нас заповедями Своими…»
«Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной, Бог Отец наш…»
Малыш, имеющий уши, вслушивался не только в звучание, но и в саму манящую, праздничную глубину этих слов. Глубина эта жила в Нем, она вбирала в себя эти благословения и откликалась им. Как и все отроки в Израиле, Он ждал пасхальной ночи, когда на вопрос младшего сына: «Чем эта ночь отличается от всех остальных?» Иосиф отвечал литургической формулой, полной торжества и ликования о Господе, однажды и навеки освободившего Израиль от горьких египетских работ…
«В тот день ты скажешь сыну твоему: Господь совершил это для меня, когда я вышел из Египта».
Для меня да и для тебя, кто еще слишком мал даже для того, чтобы задать этот вопрос.
В ту ночь Ему всякий раз казалось, пусть на какое-то ошеломительное мгновение, что избавление Божие, начавшееся в неисследимом прошлом и уже теряющееся в нем, произошло именно с ними, Иосифом, Марией, самим Иешуа. Словно сегодня, сейчас, когда луна и звезды заняли свои светлые гнезда на небе, Предвечный, сойдя с высоты Своей, вывел их из рабства рукою крепкою и мышцей простертою. Тому, кто не дошел еще до отроческих лет, непривычно думать о Запредельном, Кого никто не вправе изобразить на доске или в камне. Но и в малых Своих годах Он твердо знал, что Господь — имя Ему; да не будет оно произнесено напрасно. Но за тем непроизносимым именем открывалась живая, необозримая даль, населенная множеством сказаний, приносимых с замирающим сердцем, с гордостью, страхом, хвалой… За всяким благословением жило Событие, обладавшее своим, пусть неясным, образом и словом.
Творение, Избрание, Исход, Завет, Вождение по пустыне, Шехина-слава, Гнев, Обетование…, да святится имя Твое. У Него было еще множество иных священных имен, не менее крепких, благословенных, таинственных: Свет, повелевший свету быть, Создавший Адама по образу Своему, Святой Иакова, Простерший лествицу Ангелов, Даровавший Субботу, Воспетый Давидом, Обитающий в Храме, Избравший Иерусалим городом Великого Царя… Все это исходило от Незримого, на вопрос об имени ответившего: Я есмь Тот, Кто есть… И никакая душа живая не могла приблизиться к этому Я есмь, но могла жить во свете и правде Его, возлюбив заповеди Его, приняв милующую и карающую длань Закона…
Любовь Божия становилась праздником в эту ночь. И тем она отличалась от всех других ночей, что Создавший твердь посреди воды, Заставивший расступиться море и Проведший по нему Израиль как посуху, входил, раздвинув ночной полог, под крышу каждого семейства в Израиле. Входил вместе с ликующей памятью, заставлявшей содрогнуться утробу всякого израильтянина, бывшего некогда странником в земле Египетской. Словно Исход продолжался, праздник открывал его неиссякаемость, его одновременность с сегодняшней пасхальной ночью, сопричастность всякой семье, собравшейся за столом для благодарения. Милость Господня становилась столь близкой, что, казалось, Видящий бездны, Восседающий на Херувимах (Дан. 3, 54) запросто посещал дом Иосифа, садился за стол рядом с Матерью, так что Отрок мог почти видеть Его лицо, и душа Его истаевала благодарностью.
Истаивают очи мои о слове Твоем (Пс. 118, 82).
Мог ли подумать Иешуа (возможно, дома имя Его было каким-то иным «малым», семейным именем), не говоря о том, чтобы поведать другим, что Господь все так и сделал? Что выйдя из Своего «далека», Он вошел в «сейчас» и присутствует здесь? Что Слово Божие, через которое все вступило в бытие, заговорит устами Младенца? И что Ветхий денми (Дан. 7, 9) воспринял человеческий удел в Нем, малолетнем сыне Марии и, как думали, Иосифа (Лк. 3, 23)? Ибо Сидящий на небесах (Пс. 2, 4) теперь должен поднимать голову, чтобы взглянуть на солнце, на грозу, на жуков, роящихся в воздухе в вечерний час. Художник, руками и словом создавший Египет (как и все народы земли), Голос, позвавший Израиль, Слава пасхального торжества, о которой через века запоют:
«Грядите, людие, поим песнь Христу Богу, раздельшему море и наставльшему люди, яже изведе из работы египетския, яко прославися»[128].
Огнь поядающий, из которого вышла вселенная, со всем богатством имен, означающих лик и славу Царя Израиля, сумел уложиться в теплой тесноте детства. Завтра эти имена вырастут, «во Христа облекутся» и станут Его делами. Теперь же, когда течет мирная пасхальная ночь, Ему, младшему в семье, не позволено еще произносить благословения над трапезой…
Кто способен расслышать шорохи мыслей двухтысячелетней давности? Или угадать мгновение, когда Бог-ребенок, игравший с другими детьми в уличной пыли, осознал, что Я и Отец одно? Мы входим в область мрака в тот момент, когда он одевается в свет. Слово, которое было у Бога, явившись на землю, поселилось среди других родившихся существ и затерялось среди Своих творений. Но из укрытия своего, из младенчества, оно позвало все, что некогда начало быть, и начавшее быть откликнулось на зов. Войдя в тело, сделавшись частью видимого мира, оно внесло что-то небывалое в телесное существование твари, хотя едва ли кто заметил какую-то перемену. Тени отодвинулись, огонь, скрывающийся за вещами, оставшись за пределом видимого, согрел собой вселенную. И на всем, что есть, проступил образ Слова, узнаваемый в Духе Божием, проницающем все. Отец каждый день открывает Сына, говорит св. Афанасий. Ибо Твой день и Твоя ночь (Пс. 73, 16), ночная немота пустыни и безмолвная речь куста. Все мы, кому Он дал жизнь и дыхание и все (Деян. 17, 25), продолжаем обитать в построенном Им жилище, запечатленном Его присутствием среди нас: в пещере Рождества, за столом в Кане Галилейской, на Голгофе.
Богословы веками спорят: в какой момент возникла Церковь? При исповедании Симона-Петра? На Тайной Вечере при преломлении хлеба? В Гефсиманском саду, когда Он молился на вержении камня? У Креста, где стояла Мария с учениками? В день Пятидесятницы с сошедшими огненными языками? Возможно, что этот день нельзя отделить от других, да и сама Церковь часто не может вспомнить, где именно она хранит свое свидетельство о рождении. Мне думается, да простят мне дерзость, что она существовала уже в дыхании волов, согревавших Новорожденного. И в утренних звездах, которые восклицали от радости над Его колыбелью. Ориген сказал, что творение было цветком, распустившимся с Воплощением. Все, что несло в себе жизнь и дыхание, раскрыло уста для исповедания Слова, обрело язык, который был изначально вложен во все, что сотворено. И когда Слово стало младенческим телом, все чада Слова повернули к нему лица. И раскрылись у них глаза… И они стали Церковью, общиной Слова, братством прозревших. Я пришел в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы, скажет затем Иисус (Ин. 9, 39), ибо Дух Его дарует зрение каждому, кто готов Его принять, и для видящих все сущее становится отблеском Царства, праздником Преображения.
С самого начала тот праздник, как шатер, покрыл собою всякую плоть, которую Бог-ребенок освятил Собою. «Зачала еси, Пресвятая, Содержащего весь мир…»[129]. И в этот мир, Им содержимый, в сад, Им возлюбленный, в этот дом Пресвятой, где течет праздник, мы хотим, чтобы нас когда-нибудь приняли вновь. Признаюсь, мне по душе вертепы при всей их рукодельной наивности (неаполитанские особенно), которые выставляют на Рождество: крошечный Иисус из дерева, слегка потрескавшегося, Мария, Иосиф, пастухи в праздничных крестьянских нарядах XVIII века, волхвы в невиданных одеяниях с раскрашенными лицами, протягивающие свои ларцы. А рядом верблюды, быки, куры, зимние дожди, трава, колодцы, облака над головами и все те же домашние вифлеемские звезды… Детская модель изумленного мира. Никто не чувствует себя чужим в этом космосе, собравшемся на праздник, устроенный Отцом Небесным для неисчислимого Своего семейства. И тем прихожанам-умельцам, которые, не задумываясь, превращали в игру свою незамысловатую веру, незачем стыдиться лубочных своих фантазий, с которыми они мастерили свои вертепы как оконце во вселенную, как забаву для своих малышей.
Но благая, веселая, радостная весть оттого и блага, и полна весельем, что праздник не кончился, что он длится и что Церковь на земле и есть его длительность. Она есть собрание всех обративших удивленные лица к колыбели, ко Кресту, к пустому гробу, а слух к благовестию. Всякий, кто от истины, слушает гласа Моего (Ин. 18, 37). Что есть истина? — спрашивает высокое должностное лицо. Спрошенный, как мы знаем, оставляет вопрос без ответа, и с того момента мы пытаемся заполнить Его молчание своими голосами, догадками, словесными формулами. Истина — позвольте изложить здесь малое свое кредо, которое ведь есть у каждого — это молитвенное празднование Слова, которое приводит нас в жизнь. Это ликование о Духе, Который касается нашего дыхания, но и плач о наших погасших светильниках. Истина — в соучастии всего нашего существа в чуде бытия, но и в трудном очищении себя для чуда. Овцы слушают голос Слова, источники отвечают ему языком где-то бьющих подземных вод, всякий, кто от истины, просыпается к жизни, которая пришла в Иисусе. Пришел к своим, и свои Его не приняли. Истина, пришедшая к своим и пребывающая среди них, найденная всеми вместе и каждым поодиночке утрачиваемая, и есть Церковь. Иисус обитал с нами, и мы остаемся в стране Его обитания. Крест стоит здесь неподалеку от яслей, Мария и Ирод населяют одно время, Вифлеемская звезда освещает собой и Страстную Пятницу. Пришел к своим, чтобы поселить нас у Себя, в Своем доме, чтобы открыть нам, что мы суть дети Божии (Рим. 8, 16), неразумные, испорченные дети, но свои.