Изведи из темницы душу мою, исповедатися имени Твоему (Пс. 141, 8). В ветхозаветном храме было пространство, отведенное одному только имени, т. е. Святая Святых, несущее в себе лишь чистое присутствие. Это пространство было полым (там находился лишь ковчег Завета, т. е. прообраз Слова), совлеченным всего человеческого и «нагруженным», исполненным присутствием Того, Кто есть, словно скрывающимся в сотворенном Им свете.
Ты одеваешься светом, как ризою,
простираешь небеса, как шатер;
устрояешь над водами горние чертоги Твои,
делаешь облака Твоею колесницей,
шествуешь на крыльях ветра.
Ты творишь ангелами Твоими духов,
служителями Твоими — огонь пылающий.
Огонь «служит» имени Божию, и его искорка заброшена в каждое из творений. Но разве само это имя не было сотворено и подарено нам? Только оказалось, что у нас нет ни вместилищ, ни слов, ни рук, чтобы его принять. Господь запретил пользоваться Его чужими, остывшими, давно вынутыми из жаровни именами, оставив, в сущности, лишь то единственное, подлинное, к которому нельзя прикоснуться.
…Каким именем назвать Тебя?
Какой гимн может воспеть Тебя?
Никакое слово не выразит Тебя,
Чей разум в состоянии познать Тебя?
Ничей ум не постигнет Тебя.
Все, что сказывает себя, вышло из Тебя.
Ты единый невыразим;
Все существа славят Тебя.
Все, что мыслит, вышло из Тебя.
Говорящие и безмолвные,
Все существа чтут Тебя,
Разумные и неразумные.
Всеобщее желание, всеобщее стенание
Влечется к Тебе.
Все существующее молится Тебе,
И всякое существо,
умеющее читать книгу Твоей вселенной,
Возносит к Тебе гимн безмолвия.
………………..
В Тебе — все имена;
Как же назвать Тебя?[181]
Здесь мысль — словно бабочка, которая летает вокруг огня, едва не сгорая в нем. Безымянное и невместимое мыслью притягивает ее, рождая в ней тоскующе-радостное бессилие когда-либо войти внутрь и даже приблизиться. У Того, Кто превыше имен, нет имени, но есть имена, обращенные к Нему. Открывая свое лицо, мы сами становимся одним из Его имен. Наше я делается сыновним в Нем. Безличные имена Божии, имена, которые некий индивидуальный или коллективный субъект дает Всесильно-Далекому, Гневному или Благосклонному Объекту, имеют свою холодную, горькую судьбу на земле. Этот Объект населяет храмы энциклопедий, общих понятий, больших и малых имперских идеологий, богословских полемик. Но Бога нет для нас вне нашего сыновства, т. е. кровно-духовного родства с Ним. Древняя загадка, которая вновь и вновь раскрывается в Воплощении, оставаясь неприступной тайной, — это превращение, исхождение «Бога» в Отца. Как Обитающий во мгле одевается светом как ризою? Как недоступный никакому познанию принимает благодарение?
Ты бо еси Бог неизреченен,
неведом, невидим, непостижим…[182]
Как не имеющий имени становится плотью, путем, жизнью, беседой, улыбкой, страданием, пребыванием во гробе?
Ты бо Бог сый, неописанный,
безначальный же и неизглаголанный,
пришел еси на землю,
Зрак раба приим.
в подобии человечестем быв…[183]
Неописанному даруется человеческое подобие, безначальное обретает лицо. Неизглаголанное имя Божие вместе со всеми секретными именами сущих раскрывается в Иисусе. Я открыл имя Твое человекам, — говорит Он (Ин. 17, 6) — тем, что дал им Отца. В Его имени становится зримым свет отцовства, падающий на лица всех тварей. В нем видимым становится Взгляд, который смотрит в сердце всякого человека, но чтобы ответить ему, человек должен сделать это имя в себе святым. Молитесь же так, Отче наш, сущий на небесех, да святится имя Твое… Отвечая на молитву, Бог может из камней сих воздвигнуть детей Авраама, превратить субъектов в Своих сыновей. Все, что создано, может обрести достоинство сынов и дочерей, братьев и сестер Слова, облеченного в «безглаголанность» и заговорившего среди нас и в нас. В Иисусе одевается светом Святое Святых творения, предназначенное вновь стать Царством Отца.
Бог-Троица, Которого мы исповедуем, — не слово, а житие. Его имя, которое не может окаменеть в идее какого-либо Высшего Существа, ибо, открываясь, оно несет в себе бесконечную возможность преображения. Имя — путь, ведущий в Царствие Твое, врата в жизнь вечную, имя — Сын, образ Бога невидимого… (Кол. 1, 15), исток, икона, зерно творения, неисследимое прошлое и непредсказуемое, царственное будущее каждой твари. Иисус несет в Себе тайну всегда раскрывающегося сыновства мира и человека. В Нем Элохим, Ягве, Саваоф, Святой Израиля, Бог — имя, которое мы произносили всегда с ностальгией и страхом, со смутным ощущением вины, что этот остывший словесный сосуд остается несогретым никаким огнем изнутри, Бог пересек границу недоступного, чтобы высказать то, что имя Его несло в своих недрах с основания мира. Знание, которое день передает ночи, не исходит ли от Него? То, что рассказывают небеса, не отмечено ли звучанием Его голоса?
Бог стал Человеком, чтобы каждого из нас усыновить в имени Христовом. Усыновление начинается с того момента, когда мы говорим Ему «да», когда приносим свидетельство о том, что открыл нам Отец. Мы выходим Ему навстречу, выносим из своей глубины имя Сына, исповедуем неизглаголанность в Слове, без-начальность в историчности, неопалимость в «купине» плоти. Наше свидетельство состоит в том, чтобы следовать за Сыном, куда бы Он ни пошел, принимать все, что посылает нам жизнь из рук Его, соразмерять все нами произносимое с Его словами, разделять с Ним время, даже и тогда, когда оно входит в агонию и смерть. Ибо и в смерть мы входим, разделяя Его сыновство. Быть христианином — значит стать сыном в Сыне, преложиться в Него, претвориться в Его путь, запечатлеть Его истину в своем существовании, войти в таинство Его жизни.
Познание Отца — это и есть наше усыновление в Нем. Для него еще не найдено должных слов, но и без слов нельзя обойтись, если мы хотим прийти к Нему. Неприступное и несказанно близко-далекое облекается речью в Сыне. В Нем становится видим Отец как «Владыка всех, Господи небесе и земли, и всея твари, видимыя же и невидимыя, седяй на престоле славы и призираяй бездны, безначальне, непостижиме, неописанне, неизменне…» (литургия св. Василия Великого). Слова точками протягиваются к невещественному свету и теряются в нем. «И несть меры великолепию святыни Твоея…»
«Бог полностью недоступен, — говорит Оливье Клеман, ссылаясь на св. Григория Паламу, — и Бог полностью открыт причастию». Это причастие одного лица, открытого другому. Моисей, приближаясь к Богу, должен был закрыть лицо свое, потому что боялся воззреть на Бога (Исх. 3, 6). Но Христос пришел для того, чтобы мы открыли лицо свое и узнали лик Отца по лицу Сына.
Мы вплотную подходим к истоку, вблизи которого привычная речь тает, как снег, когда в детстве мы брали его на ладонь, удивляясь, как твердое мгновенно становится жидким. Так и сейчас мы пытаемся вглядеться в эти образы, но то, что было разумной игрой смысловых кристаллов, растворяясь, стекает с наших рук. Минуту назад они были «твердыми» понятиями и назывались любовью, милосердием, состраданием, праведностью, миром… Но теперь они теряют свою кристаллическую основу, и мы уже неспособны удержать то, что остается от их застывших структур. И тогда лучше воспользоваться мистагогическим языком молящегося собрания, которое взирает на Отца глазами Сына и молится в Нем. «Ты бо еси приносяй и приносимый, и приемляй и раздаваемый, Христе Боже наш…»[184]. Смысл литургии как живого события Христа, которое происходит с нами, — это таинство нашего усыновления. В Сыне мы вновь находим слова для молитвы Отцу, обретаем себя в бытии и чуде Его любви. Причастие есть исповедание нашего сыновства, обретение себя в Сыне.
«Поэтому и душа, равночестно с Ангелами, восприняв ясные и доступные для твари логосы Божества…, приводится к усыновлению по благодати, — говорит преп. Максим Исповедник. — Через это усыновление, в молитвах имея Бога как своего единственного и таинственного по благодати Отца, исступая из всего, душа соединяется с Единством сокровенности Его»[185]. Таинство соединения или отождествления со Христом, немыслимое на земле, есть дар Отца, Который так возлюбил мир, что отдал миру Мистическое Тело Сына, послал миру дар усыновления в Церкви, которую преп. Максим уподобляет духоносному человеку.
Кто же он, этот человек литургии? Разбойник, едва раскаявшийся, боязливый херувим, поющий тайну Троицы, и Сам Христос, Который исходит от Отца и становится в нас человеком, когда мы принимаем Его Тело и Кровь. Лишь Христу, живущему в грешнике, Отец открывает Свое лицо. В Церкви как Живом Христе мы вступаем в опыт Отца, который не можем определить. Все старые имена, служившие обособлению нашего я, работавшие на противопоставление я-для-себя всем другим, исчерпывают себя. «Духовный человек», о котором говорит преп. Максим, приносит к алтарю свое ветхое я, бросает его в чашу, где оно смешивается с другими и, растворяясь в других, становится Христом, тем единственным Я, которое рождается в нем. Не в этом ли смысл одних из самых загадочных слов Евангелия: Кто хочет душу свою сберечь[186], тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее (Лк. 9, 24)? Утрата души в предельном ее выражении становится актом мученичества, добровольным закланием субъекта в себе