Равви, Учителя, одного из своих. Оказалось, что по следам Его слов можно найти тропинку и к иным овцам не сего двора, что глаголы вечной жизни могут отзываться и в иных преданиях, далеких от наших, и мы не вправе возводить глухие стены между Словом и Его отзвуком. Благодаря открытию Кумранских рукописей прояснилась связь между Его притчами и текстами Талмуда. В XX столетии Его встречали среди бунтующих правдолюбцев, кто-то даже заметил Его следы на пепле Холокоста…
И все же Он вчера и сегодня и вовеки Тот же
В Нем, по слову Симеона, открываются помышления многих сердец. Он владеет ключом, который отпирает их изнутри. Он — ключ.
Бога не видел никто…, но Христос пришел и для того, чтобы явить невидимое в человеке. Невидимое обращено к Богу, но обнаруживает себя в сердце. «Сердце наше есть как бы некоторый источник, а произносимое слово — ручей, текущий из этого источника»[190]. Откуда же источник берет свое начало? Не от того же Слова, Которым все начало быть? Вглядевшись в текущий ручей, разве не разглядим мы на дне, за мутной поверхностью, Того, Кем мы живем и движемся и существуем (Деян. 17, 28)?
«Что ни представишь умом, — продолжает св. Василий, — куда ни поступишь духом своим, найдешь, что все исполнено Богом, что повсюду распростерта ипостась Сына»[191]. Повсюду — внутри нас, в творении, в мире Сын скрывается, принимая образ раба (Флп. 2, 7), служащего всему, что было Им сотворено. На всем лежит тень Его лика, но при этом Его нельзя отождествить ни с одним из земных образов, ни с одной из Его икон, следов, служителей или научных реставраций. Если кто скажет вам: «вот здесь Христос» или «там», — не верьте (Мф. 24, 23).
Неузнанным Он выходит из мглы и посылает в мир облако свидетелей (Евр. 12, 1). Суть свидетельства в том, что оно зримым, вещным, близким делает жертвенно любящее бытие Бога для нас. Мир полон мучительно радостных рождений, где во всем видимом и невидимом отпечатывается образ Иисуса. Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос! — восклицает Павел (Гал. 4, 19). Не только Апостол, но и вся тварь, которая стенает и мучится доныне, пребывает в спасительной скорби рождения Сына. Все хочет вернуться к Его ипостаси, облечься в ту истину Слова, в котором оно возникло в замысле и вошло в бытие, наделенное Своим призванием, Своим земным сроком, Своей красотой. Иисус входит в мир через каждую из тысяч дверей, через миллиарды сердец, которые принимают Его. В твердости камня под Его ногами, в теплоте дерева под Его рукой[192], даже в ледяном молчании звезд, пугавшем Паскаля, мы различим эхо Его голоса… «Всякая плоть — Твое убежище, — сказано где-то у Сковороды, — всякая плоть — Твое одеяние. Ты подобен всему, но ничто тварное не есть Ты. И ничто не равно Тебе».
Христос — лик «милости неизреченной»[193], Пресвятой Троицы, которая распахивается в Нем. Я — дверь овцам, говорит Он, и дверь открывается изумлением. «Ум, постигая Божественную Беспредельность — во всех отношениях недоступный и многожеланный Океан — прежде всего удивляется»[194]. Тот, кто входит дверью — удивления, красоты, молитвы, покаяния, радости, cтрадания, жизни, упования в самой смерти, — возвращается к сути себя самого, потому что находит в ней воплощенное Слово. Созерцая Его, восхищаясь и замирая, Анжела из Фолиньо (XIV век) могла воскликнуть: «В безмерном мраке я вижу Пресвятую Троицу и в Троице, сияющей в ночи, вижу себя, стоящей в центре».
Западное прельщение или тайна Воплощения, чье безумие решилось дойти до конца? Вглядываясь в божественный мрак, мы не знаем, что слепит нам глаза: сияние или тьма? Одни видения возносят нас до недр Пресвятой Троицы, другие относят к самым дальним концам от Нее. Св. Силуан Афонский, проведший жизнь в непрерывной Иисусовой молитве, в горячей, слезной близости с Богом, следовал Его наказу: «Держи ум свой во аде и не отчаивайся». Два разных опыта, в подлинности которых мы не вправе сомневаться? Но разве во всякой невместимой, антиномической истине нет своего Востока и своего Запада, примиренных в лоне тайны, которая нам недоступна? Стоя перед причастием, «веруя и исповедуя», где мы? и с кем? С разбойником, корчащимся по правую руку? Перед крестной любовью Отца?
Я — дверь овцам…
Некогда в дальней стране Бог открыл глаза и посмотрел на мир Божий глазами Ребенка. И вслед за Ним все Его создания начали открывать глаза и обретать зрение, возвращаясь к первоначальному изумлению. Смотрим на Восток и видим тварь, едва вышедшую из рук Господних. Смотрим на Запад и видим лицо Человека на земле, в истории, среди других людей. Смотрим прямо перед собой и видим Крест. Не говорю только о мученичестве, приходящем извне, от рук или слов других, но прежде всего о муке души, которая ощущает себя песчинкой в пламени. Обретая в нем новое зрение — ибо слепые прозревают, — душа видит себя в средоточии Бога и … в аду. Из ада всеми путями она хочет выбраться, от него исцелиться — не в этом ли смысл человеческогого пути, как всеобщего, так и личного каждого из нас? Возможно, мы даже не вышли из начальной его стадии, самой трудной и горькой. Писание говорит: Возлюбленные! Мы теперь дети Божии; но еще не открылось, что будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему… (1 Ин. 3, 2). Отсюда берет начало золотая струя восточного богословия об обожении, а за ним — внешне неожиданно, внутренне органично — врывается опыт резкого контраста, предельной своей небожественности, безмерного стыда. Тот, кто открыт обожению, ощущает ожог от всякого греха, причиняющий острую боль. И боль делает его безумным Христа ради. «Поверьте, братия, — говорил св. Пимен Великий (VII век), там, где сатана, там и я буду».
К чему, казалось бы, омрачать Провидение словами без смысла? Кто выше молитвенника и чище аскета, чья жизнь отдана целиком единому на потребу? Они добираются до света истинного, который живет в каждом, питают его, а не гасят, не загоняют в дальний угол, и тогда свет разгорается в безумие, становится Крестом и принимает на себя натиск всего зла от создания мира. О святых говорят, что они суть носители неведомого нам огня, но когда огонь обретает язык, учит ли он нас одной лишь крепкой морали, церковной дисциплине, устроению государства, домашнего очага?..
Что было в составе того огня, который сошел на апостолов в день Пятидесятницы? Дар чужих языков? Огонь мог быть еще и иносказанием полифонии Слова, ставшего обращенной к нам Вестью. Он заключал в себе все языки, на которых Дух Святой пожелал говорить с нами. Пребывая в Сыне, Он вернул нам говор Того, Кого считали сыном плотника из Назарета, посланного лишь к погибшим овцам дома Израилева (Мф. 15, 21), вошел в звук приближающейся молнии, возвещавшей о близком Суде, вышел из уст пророка, зовущего к очищению сердца, наполнил мир песнью Слова, пришедшего от начала, напомнил о беседах Собеседника и Сотрапезника, с Которым кому-то из нас, людей, было дано преломить хлеб, научил наречию Премудрости, сотворившей века и веселящейся всякий день в детях своих. От веселия ее вещи «невестятся» перед лицом Сотворившего их. Притчи Странника, бредущего по иудейским и галилейским дорогам, и голос радуги Ноя, чьи концы сегодня упираются в тебя, разве не созданы тем же алфавитом изумления?
Как в «умной» раковине шевелится мировой океан, речь Христа свернута в каждом творении. Стоит ее пробудить, извести из темницы, и ее звуки соединятся в поток, древний и всегда юнеющий, до истока которого нам не добраться. Но имеющий уши слышит, слепой прозревает и «возсия бо в сердцах наших свет ведения лица Его…»[195]. Лицо обращено к нам. Оно хочет, чтобы его узнали, смотрит на нас отовсюду.
Тайна, Свет, Лицо — стертые, почти слипшиеся от частых склонений слова, без которых нам не удалось обойтись. Когда-то они сказали мне: Я — Тот, Который говорит с тобою, не оставив места для пограничных полос между «да» и «нет». Они пришли, повелели, привели за собой другие, те, которые были уже не только неслышными и моими, но всеобщими, общинными, отеческими. Имя Христово, данное человекам (Деян. 4, 12), состоит из множества личных и общих имен, отражающихся одно в другом; их числа мы не знаем, но ощущаем их жар, когда они сходят в мир. Апостолам, как свидетелям, были даны самые существенные, спасительные имена: Сын Бога Живого, Свет миру, Агнец Божий, взявший грехи мира…, и все Им стоит… Вера, повинуясь Писанию, знает Бога как Судию, Любовь, Отца, Брата… Она освящает это знание в молитве и культе: Владыко Человеколюбче, Царю Святый, Неизреченный в милости… Каждое из имен, если ему следовать, составляет путь ко спасению, являет образ связи или религии, образует символ исповедания.
Но разве нашими словами, даже сложенными вместе, выразить весь дар или смысл или весть Воплощения? «Ты бо хотением от не сущих во еже быти приведый всяческая, твоею державою содержиши тварь, и твоим промыслом строиши мiр…»[196]. Дар в приведении к бытию, в зодчестве мироздания, во всем том безымянном, ликующем, изумленном, покаянном, братском, что дано и отпущено нам. Но дар — и в возвращении к Слову, созревающему в человеческой семье, хотя путь к Нему лежит через историю, скорбь, умирание, Суд. Дар — само Распятие, ибо и оно — причастие Иисусу, обещавшему воскресить нас под новым небом, на новой земле.
Но пока мы еще здесь, мы ищем, и Он приходит первым, говорит: вот Я. Со дня Благовещения и еще раньше, с прообразов Ветхого Завета вплоть до исповедания Петра, исцелений прокаженных, Тайной Вечери, жен, пораженных у пустого гроба, вплоть до изумлений тех, кто придет после тебя, — память, судьба, жизнь Христа на земле слагается из череды больших и малых открытий. И мы,