свидетели, еще не обошли всех городов Израилевых, всех тех мест в мироздании, в которых побывало Слово, оставив Себя. Когда-нибудь, пройдя по Его следам, мы встретимся наконец и по ним узнаем друг друга.
История, если посмотреть со стороны Евангелия, это место, где теряют зрение и лечат от слепоты. Лик Божий то скрывается от нас, то, во веки Тот же, узнается по-новому. Затмение Бога и узнавание Его всегда сопутствуют друг другу. Кто не помнит, как в XIX веке «критический разум» одержал сокрушительную победу над «религиозным чувством», как в XX веке языческие идеологии с яростью раненого бегемота втаптывали его в землю, да и нынешний век как будто просыпается от крика того петуха, который трижды пропел при отречении Симона. Всякий раз мы готовы принять петушиное пенье за гром архангельских труб, возвещающих о конце мира. Но смолкает петел, гаснет костер во дворе первосвященников, и Петр припоминает слова: К кому нам идти? И уходит со двора, плакатися горько. Вслед за ним всякий век возвращается в конце концов ко Христу, посланному именно ему, открывая для себя глаголы, те, которые были когда-то им услышаны, и те, которые не были еще произнесены, никогда не были проповеданы и хранились до срока. Всякое поколение, приходя, должно разгадать Промысл о себе, прочитать Слово, в него вложенное, чтобы возвестить Его на своем языке, засеять на своем поле. Кажется, что Иисус, не сопротивляясь, легко дает избавиться от Себя, но вот Он вдруг возвращается и по-прежнему говорит о Царстве, приблизившемся к нам, притаившемся за каждой вещью.
Был странником, и вы приняли Меня… Время, земля, звездные дороги над нами — это пути Его странствования. Мы теряем Его из виду, казалось, теряем навсегда, но вот Он появляется неожиданно и стучит в нашу дверь. Он ждет, что Его примут, узнают, восхитят Его тайну, обретут себя, увидят в ней мир, лежащий во зле и объятый любовью Троицы. Мир и время в нем, с его прошлым, настоящим, будущим, вышел из тайны Воплощения и должен вернуться к ней. И тогда Бог явит Себя всем во всех. Но явит не мощью, не попранием земли, не внешней победой над миром, но изнутри человеческой свободы, открывшей Царство в себе, откликнувшейся на Его зов. И тогда человеку мало будет сказать, что Бог лишь наполнил его невыразимыми благами,
Дух: все завершается в Царстве
Видевший Меня видел Отца… (Ин.14, 9).
Говорит ли Иисус о событии, совершившемся в нас, о блаженстве Симона или Филиппа, коим неожиданно было дано познать тайну, сокрытую от веков и родов (Кол. 1, 26)? Лик Отца проступает из нетварной красоты, из невремени, из огня поедающего, из непроницаемого безмолвия, дабы открыться и заговорить в Сыне перед святыми Его. Святость и означает здесь событие веры (начиная с Петра, Иоанна, Андрея… вплоть до детей завтрашнего дня), открывающее Отца повсюду, где мы находим Иисуса. В Нем Бог встречается с творением, они видят, узнают друг друга. Любовь — имя, пространство, время, чудо их узнавания. Кто-то по милости Божией пребывает там даже во сне, другой входит лишь на полмгновения однажды в жизни, и Дух Святой принимает его в общение…
Бог, допуская человека к общению с Собой, дает ему узнать и самого себя. Перед откровением Того, Кто есть, ты становишься тем, кто есть ты. Точнее, кем призван стать. Ты получаешь свою сущность от Сущего. Ты еси, лишь потому что Я есмь. Ты возвращаешься — навсегда или на минуту — к утраченному тобой достоинству детей Божиих[198]. Подлинное, хотя и скрытое наше достоинство взывает к нам, судит нас, вызывает на брань с собой. Ибо после того, как мы взглянули в лицо Господу, наши глаза изменили свое строение, отразив в себе то, на что «не смеют и чины Ангельстии взирати»[199]. И слух наш настроился на неслыханные частоты, когда где-то около 30 года нашей эры вместе с камнями, травами, птицами уши наши впервые услышали весть:
Исполнилось время и приблизилось Царствие Божие (Мк. 1, 15)
Слова Иисуса еще не растаяли в воздухе Галилеи, когда со всех уст был уже готов сорваться вопрос: приблизилось, значит, оно уже где-то рядом? И может быть, уже среди нас? Но коли так, где доказательства его близости, где признаки, начатки, плоды или хоть малые ростки его? Вызывающий, недоуменный, жесткий, робкий, мучительный тот вопрос будет повторяться из рода в род. И будить сомнения едва ли не во всякой душе. «Если Царство возвестило о себе так давно, то где оно было, что делало все эти прошедшие века? И сколько еще расстояний прошло?» Конечно же, скажут, так о Царстве не спрашивают, его пути не меряют пространствами и годами. За исключением, может быть, той меры, которая отделяет образ Невидимого от его явлений, касаний, чудотворений среди людей. Нам говорят, что не всем дается разведать, по каким тропам приходит Дух, чтобы возвестить о Себе. Дух дышит, где хочет, и голос Его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит (Ин. 3, 8). Мы делаем усилия, чтобы расслышать Его голос, но не всегда, скорее, лишь изредка узнаем его, он доходит до нас в иносказаниях. Мир исполнен иносказаний, прообразов, метафор Духа, Который приближается в них. Казалось бы, все и вне, и внутри нас говорит об обратном, однако мы продолжаем ждать, что Царство вот-вот приблизится вплотную, явит себя во всей силе, славе и очевидности, и ни время, ни зло, царящие на земле, ничего не могут сделать с этим детским неиссякающим упованием.
«— Значит, все преобразится?
— Все. Все, что мы когда-то любили, все, что мы создали, всякая красота найдут свое место в Царстве Божием.
— А зло?
— Отец зла будет побежден, зло поглощено, смерть умертвится навеки. Но опыт зла, раскаяние, повергающее нас к стопам Христовым, сознание того, что ничего, кроме бесконечной любви, не может утолить нас, — все это обретет место в том Царстве»[200].
Оно здесь и всегда — по ту сторону. Век за веком мы обходим его ограду, чтобы отыскать вход, который скрыт как будто неподалеку, стоит лишь руку протянуть. Оно пронизывает какими-то тончайшими световыми волокнами даже повседневный наш опыт, но до этих волокон не дотронешься, а вот тьма, которую мы ощущаем в себе, всегда грубо вещественна, напориста, сыра, тяжела. И все же в течение всей истории мы так и не привыкли к ней. Все нам кажется, что было дано нам узнать иное, нездешнее, царственное, и его нельзя забыть. Словно на глазном дне у нас остался какой-то отсвет первых дней творения. А в памяти запечатлелся покой седьмого и обещание дня еще неведомого. Мы ищем тот день в каких-то заповедных уголках своей жизни, у притоков правды, милости, красоты, детства, там, где они сливаются неразлучно.
Сладкое вино, напоившее апостолов в день Пятидесятницы, все еще бродит в наших жилах и говорит нам о том, что мы входим в область бытия Божия. Оно обещает, что Бог внезапно откроется, начнет быть открыто во всем, кроме зла и греха, хотя мы никогда не находим верных слов, чтобы как-то бытие Его обозначить и исповедать. Но, по сути, большинство наших открытий и обретений присутствия Божия разве не остается безымянным?
О Царстве Небесном говорят, что однажды оно станет Царством прощеных грешников. И примут их не как беженцев и погорельцев, едва спасшихся из мира сего, но как благословенных Отца, ибо с самого начала Отец не пожелал оставаться один. Тогда оно станет настолько близким, что тот день, когда оно вдруг навсегда распахнется, будет — кто знает? — таким же, как и остальные дни. И всецело, непредставимо иным. Мы будем думать, что власть тьмы торжествует, но едва ее покрывало будет сдернуто, Царство Божие прольется как гроза в засуху.
Оттого возрадовалось сердце мое
и возвеселился язык мой;
даже и плоть моя успокоится в уповании;
ибо Ты не оставишь души моей в аде
и не дашь святому Твоему увидеть тление
Благая Весть, возвещенная без слов сердцу человечества еще до того, как мы узнали, что Галилейский Пророк облек ее Своей плотью, — прежде всего весть ликующая. «Радости исполнил еси вся, Спасе наш, пришедый спасти мир»[201]… Радость пред лицем Твоим не усомнится и не устрашится произнести: Ты не оставишь, не можешь оставить души моей во аде, придешь со Своим блаженством… Ибо и сама радость исходит от Тебя, она есть Твоя весть, Твое Я есмь — в нас. Она имеет свои доводы, которых не знает уныние и не ведает скука. Она знает, что в недрах человека, в пустыне космоса стоит палатка Авраама, очаг гостеприимства, икона Духа, инкогнито живущего на земле. Нет иного доказательства Его присутствия, кроме того, который рождается от Шехины, коснувшейся или затопившей нас, несущей в себе все, что было и есть хорошо весьма. Грехопадение покрыло плотной тенью славу Божию, но радость о ней просачивается через все творения Создателя, которые мучаются, стеная (см. Рим. 8, 22), рождая славу, которая хочет открыться в них.
Неопалимая купина: огонь охватывает куст, не сжигая его. И он остается кустом, как и был. Мир, объятый Шехиной, остается тем же миром, который лежит в грязи и зле. Однажды Царство выйдет из-под углей, и пожрет зло, звезды падут на землю, небо свернется, как свиток, но горящий куст останется кустом, чтобы поведать о Славе, объявшей его пламенем.
Царство Божие водворяется неприметно, оно придет, и все озарится, но даже снег не растает, как не тает он во время беседы в лесу преп. Серафима с Мотовиловым. Огонь, что живет «под грубою корою вещества», не сжигает коры, не разрушает холода и материи снега, не возвращает стати и юности «убогому Серафиму». Он являет себя лишь в начатках Духа, в том