Из нас самих, праха и пепла, — будущих граждан Царства…
…безмерно далекого и стоящего у нашего порога, подошедшего вплотную теми путями Духа, которые мы научились чуть-чуть различать, и теми, которые мы не знаем совсем и едва ли узнаем на земле. То, что мы называем путями Духа, суть проявления подобия или сообразности Ему. Сообразность тварного мира Богу — у каждого из созданий она своя, по способу бытия, по образу тварности, по замыслу о нем — должна совершиться в человеке. Нам дана священническая власть преложений, не только тех, которые мы знаем и совершаем, но и тех, о которых пока не знает еще никто. Служение Духа не прекращается, ибо Он приносит Себя твари, открывая Свой лик. Когда Господь говорит устами пророка: Излию от Духа Моего на всякую плоть (Деян. 2, 17), то не слышится ли здесь обетование персонализации мира, в котором всякая плоть, — вино, хлеб, дерево, мысль, любовь — облечется дыханием Божиим, обретет лицо?
Дух носился над землей, когда она была безвидна и пуста, и почил после шести дней. Но не начинаются ли за днем покоя другие дни, когда Он будет искать новые воплощения, новые освящения, нуждаться в иных сосудах, чтобы их заполнить, в ночах, чтобы их осветить, в телах, чтобы наделить их жизнью? Церковь взяла семисвечник, чтобы пролить немного света в окружающее ее пространство, но в стране далече, которая начинается за пределами семи таинств, скрывается целый сонм других, которые ждут своего освобождения, своих служений и празднеств… Если мир не праздновать в Троице, он высохнет и иссякнет.
Ум бо есть Нерожденный Отец
Образно премудрым предречеся,
Слово же собезначально, соестественный Сын
И Дух Святый
Иже в Деве
Слова создавший воплощение[206].
Апостол Павел услышал, как вся тварь совокупно стенает и мучится доныне… ожидая усыновления, искупления тела нашего (Рим. 8, 22–23). «Трудна работа Господня», — прошептал Соловьев, умирая. Ощутил ли он подземную брань между плотью и Духом, прахом и свободой в Боге? В этой невидимой брани, которая совершается в сердце мира, мы слышим голос Духа, Который хочет наполнить его Иисусом. Приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему (Mф. 3, 3). Распрямите сердца, дела, мысли, взгляды, замыслы. Пока звезды все еще смотрят на нас, Царство ощупью находит по ним свою дорогу.
Среди этих звезд, этих «нас», можно заметить полоску небесных тел, за которыми узнается «силуэт» Церкви, той Церкви, которую пожелал основать Христос…
Отсюда вновь начинается наше паломничество по стопам Духа к истокам Слова, становящегося плотью здесь, сегодня, с тобой.
Сними обувь свою, ибо место, где ты стоишь, есть земля святая. Войди в море, зажги свечу и вглядись в комок света, доносящий ее речь. Вернись к памяти о младенчестве людей и вещей, повернись ко взгляду, прикованному к тебе любовью, научись за старостью и смертью, за словом, за временем, за «пиршеством живых», за солнцем, ручьем, играющим в овраге, видеть Лицо, обращенное к тебе из самой глубины краткого твоего существования. Может быть, оно покажется теперь более далеким, чем было в начале. Наша книга не умолкает с последним словом. Завтра к утру голубка Ноя принесет в клюве кому-то свежую оливковую ветвь. Пусть она упадет на твой ковчег, неведомый собрат! Доброго плавания к земле обетованной! Благослови тебя Бог!
Всегда и все еще в самом начале…
Мы так давно живем в постхристианскую эпоху, что не заметили, как она подошла к концу. На исходе ее закат становится еще более явным. По следам вчерашних учителей подозрения явилась толпа владык равнодушия, болтливых, анонимных и торжествующих. Вольнодумство больше не нуждается в философии, не стыдясь глухоты и опустошения памяти. Незримое закрывает свои консульства в нашем обиходе, и вместе с тем матрицы мысли, скульптуры верований, созданные горячим благочестием былых эпох, кажется, остывают на наших глазах.
Но не бойся, малое стадо! ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство. Тропы, ведущие к нему, остаются прежними и всегда обновляются, их предстоит открывать вновь и вновь, ибо каждая из них — дар Бога Живого, и он, как всякий дар, неожиданен. Диалог человека с тайной Христа, сокрытой внутри него, в сущности, не меняется, но она всплывает все время из какой-то новой глубины. Она подает ему весть, но тайна может звучать всякий век, всякий раз иначе, и каждый раз на нее нужно уметь настроить слух. Мир и человек в их вечном движении останутся теми неизменными текстами, в которых Господь будет открывать и дарить неисчерпаемость и неизведанность Своего присутствия среди нас. Эти дары собираются в церковной сокровищнице с ее освященным богатством, но всякому времени на основе благодарения памяти дается свое особое свидетельство о Лице, обращенном к нему.
Живущие, мы призваны перевести тишину этого обращения в празднество веры, ощутить Дух в истоке жизни, побеждающей смерть, обратить ветхие подозрения в обновленные иконы, прочитать печать Слова на всем, где она запечатлена, и обратить ее в молитву. Христос — видимое Отца, — говорит св. Григорий Нисский, но Он остается и невидимой частью человека, окликом, ликом, обетованием Царства, созревающего в человеческих руках Божиих.
Послесловие Свет, обретший голос
Зачем нужно послесловие? Предисловие нужно, например, для того, чтобы завлечь читателя, стоящего в нерешительности еще перед одной толстой книгой. Автор предисловия — зазыватель: приходи, не пожалеешь. Но в чем же функция послесловия, кто читает его? Не тот ли, кто уже дошел до последней страницы книги, сжился с ней и не спешит расставаться? И вот, вынужденный прощаться, но оттягивающий этот момент, как сдружившийся с хозяином гость, который задерживается в дверях и «зацепляется языком», чтобы оттянуть момент расставания, читатель, чтобы побыть еще чуть-чуть с уже прочитанной книгой, нехотя переворачивает первую страницу послесловия. Итак, если предисловие несет ответственность перед автором, поскольку вводит читателя в его книгу, то послесловие несет ответственность перед читателем, причем прямо в момент его прощания с книгой. Ведь он уже сложил о ней свое мнение. Зачем ему нужен кто-то еще?
Не для того ли, чтобы поделиться с кем-то прочитанным? Обсудить и получить чужое удостоверение, а может быть, и проверить, не упустил ли чего. Ведь чтение — это процесс, поток открывания: «Все ли я успел заметить из того, что мне открывал в нем автор, или я проплыл по нему, многого не заметив? Посмотрим же, что говорится в послесловии».
Поток откровения
Оба слова — и «откровение», и «поток» — я нашел в самой книге, и думается, они лучше всего ее и определяют, если уж пытаться ввести ее в рамки определения. «Ибо откровение — не столько внезапная молния с неба на пути в Дамаск, но скорее поток, непрестанно текущий в глубине нашего существования», — помнится, говорит автор. Да и сама форма книги конгениально льется потоком, который мне представляется также главным определением ее поэтики.
Ибо мы вправе говорить о поэтике этой книги еще и потому, что она поэтична с начала до конца. О ней и писать-то так трудно потому, что мой собственный язык не поспевает за ее прозрачной афористичностью, и лучшее, что я могу сделать, это говорить о ней цитатами из нее же. Сама книга льется как поэма, и ее богословие течет не на языке «суммы», а на языке молитвы и богомыслия. Ведь язык богословия в православной традиции — это прежде всего язык поэзии, литургики. Не случайно св. Василий Великий, автор одной из самых поэтичных литургий, переводил Гомера на современный ему греческий язык. И наш автор вплетает в язык своей книги цитаты славянского богослужения наряду с цитатами из поэзии: русской, классической, мировой. Временами сама книга впадает в гимнословие, вдруг сама становится акафистом или псалмом. Так язык книги, переливающийся поэтическими и литургическими цитатами, передает «ритм» Божьего «непостижимого нисхождения в историю людей», в котором и рождается поток Священного Предания и Писания.
Потому что прежде всего книга исполнена цитатами из Библии и св. Отцов. Впрочем, неправильно говорить здесь о цитатах. Скорее сама Библия и святоотеческая традиция, которая есть поток мысли, молитвы, умозрения и самой жизни внутри Библии, оживают в этой книге и продолжают обращаться к нам уже языком ее автора. Ведь «Писание — не только священный текст, но также и время, прожитое Богом совместно с людьми». «Преданный в среду, распятый в пятницу, воскресший на третий день, Он был послушен сменяемости дней даже до смерти» (Фил. 2, 8) Из этого времени Св. Писания, переживаемого внутри Церкви, рождается Предание, которое на страницах этой книги вдруг заново и звенящим, прозрачным языком русской классики и Серебряного века говорит нам, непосредственно нашему уму и сердцу, прямо сейчас. А сам автор мимикрируется, подобно пчеле, сливающейся окраской с цветком, из которого она пьет его ароматы, и поток его мысли сливается с потоком православного богомыслия о Таинстве Веры. И события Библии укореняются в нас через книгу о. Владимира Зелинского, как они укоренялись через погружение в чтение Отцов.
Не слишком ли я зарвался в своем послесловии? Разве возможно вернуться в «золотой век патристики» или продолжить его? Однако «то, что позволено великим, не возбраняется и малым, да и, пожалуй, вменяется в долг любому из нас», — заявляет автор в своем вводном слове. Не звал ли о. Георгий Флоровский: «Вперед к Отцам», подчеркивая и возможность, и необходимость пережить их заново в наши дни. И в этой своей попытке «догнать Отцов», так далеко ушедших вперед, нами прочитанная книга — сама опыт патристический. Ибо что есть патристика, как не живая и конгениальная медитация над Святым Писанием, делающая его из книги, стоящей на полке, живым потоком предания.
«Бог, говоривший отцам через пророков, а в последние дни говоривший в Сыне», мог ли остановить свою речь? — вопрошает о. Владимир. Христиане, особенно чтущие Предание, знают, что нет. Не продолжалась ли святоотческая традиция до тех пор, пока Отцы Церкви мыслили и говорили, и молились языком Писания, внутри Библии. «Вперед к Отцам» и будет означать возвращение к этому размышлению о Слове Божием внутри потока святоотеческой мысли и в верности ему.