«Его положили в тебя»
Итак, Откровение — это поток. В этом потоке вновь и вновь «изображается» Христос во всем, что через Него начало быть. Но прежде всего Он «изображается», убедительной силой этой медитации над Словом, во мне. Автор ее указывает первую опору Слова и обиталище его внутри человеческой личности: «Унесли Господа из гроба, и не знаю, где положили Его. Его положили в тебя».
Что это значит? Обратимся вначале к русской поэтической традиции, к ее внутреннему опыту. Вот Вячеслав Иванов:
Я — день мгновенный
В тебе, ночном;
Лик сокровенный
В лице земном.
В тебе мой тайный
Лик обличу —
И возлечу,
Твой гость случайный,
В мой круг светил.
Человеческое я — обитель Слова
Однако о. Владимир Зелинский говорит нам не только о случайном ночном посещении. Мы не только гробница, но и алтарь Слова, призванные быть Его живым храмом. Конечно, это не для каждого очевидно. Не очевидно, потому что таинственно. «У Бога премудрого, бесконечно всемогущего — множество тайн; я сам для себя тайна как дело рук Его», — приводит автор слова св. Иоанна Кронштадтского. О чем же эта традиция восточного подвижничества от Иоанна Лествичника и Симеона Нового Богослова до Серафима Саровского и Иоанна Кронштадского, как не о том, что Господь ищет сердца нашего, «ибо сердце человеческое — престол Его, и в нем — все Царствие Божие»? Сотворивший меня Господь продолжает Свое дело, изводя истинного меня из меня самого ложного, поработившегося стихиям мира, отяжелевшего под толстокожими ризами моей собственной самости.
«Человеческое я приносится на невидимый престол, где оно прелагается в я Христово. Речь идет не о какой-то мистической волне, уносящей «неведомо куда», — поясняет автор, — но о встрече с личностью, приходящей, чтобы разбудить нас и вернуть самим себе».
Оставаясь в традиции русского христианского персонализма двадцатого века, о. Владимир Зелинский говорит, что мы открываем свою природу именно как ипостась я через диалогическое обращение к ты, через «тебя» обнаруживая «себя», и только теряя себя в другом, мы себя в себе обретаем. Но обнаружение это приходит через обретение Того вечного Ты, которое и есть основа нашего я. «Человек, единственный из тварных существ, способен увидеть свое отражение в глазах другого человека и в зрачке Божием. И, увидев, узнать себя в нем, и, прозрев, коснуться непостижимого. И находить отблеск его повсюду». Итак, знаем мы то или не знаем, но «во всяком всплеске нашего я затеряна капля этого великого Ты, то «зерно света, который не гаснет ни в какой тьме».
Правда, часто мы не знаем этого света, как и не умеем разглядеть ты из-за стен собственного я. Чаще всего, по меткой метафоре Зелинского, мое я — это та гора, которая не хочет ввергаться в море по моей вере и по моей молитве, а прочно и неподвижно стоит между мной и остальным миром, между мной и Богом.
«Человек останавливается в тупике перед своим я, как Эдип перед каменным сфинксом, этим «идолом угрюмости», который, как нам показывает автор, и есть двойник нашего я, останавливается перед идолом «эго», которого современный человек встречает повсюду: в карьере, в спорте, в политике, компьютере, в череде своих «романов», наедине со стаканом виски». «Все заставлено этими зеркалами, как в самых мрачных кошмарах, откуда на тебя смотрит это твое ожесточенное я и откуда никто не может вырваться».
Что же мне делать? Бедный я человек. Кто избавит меня от этой неподъемной тяжести меня самого? В книге о. Владимира я читаю, что преодолеть самость своего я, не желающего, кроме себя, ничего слышать, я могу, открыв слух для Ты. Почему мы не видим Бога? Где же Он, если наш взгляд улавливает что угодно: мельчайшую частицу материи, переходящую в волну энергии; мерцающую галактику, отдаленную от нас тысячами световых лет, преемство поколений, спрятанное в ДНК, но не Того, Кто все это сотворил? Не потому ли, что нам нужны другие линзы? Ведь человек, выйдя из первозданного рая дружения с Богом, превратился в охотника. Глядя на мир, мы настигаем глазами добычу. Но Господь, дающий Себя Сам нам в снедь, Сам приглашающий есть Его тело и пить Его кровь — «пийти от нея вси», не может стать нашей добычей в принципе. Он может Себя только добровольно дать, «идяй на вольную смерть». Мы должны отбросить хищный гарпун ищущего добычу глаза. Нам нужно научиться взглянуть на мир взглядом прошения: Господи, где ты раздаешь Себя нам? И тогда, как открывает о. Владимир, мы встречаем этот направленный на нас гостеприимный «вгляд Другого»: пойдите и увидите (Ин. 1, 39). Последовав за этим взглядом Друга (Другого), я уже не могу отделаться от Его присутствия, несмотря на Его требовательность, ревность, а может быть, и благодаря им: К кому нам идти, Ты имеешь глаголы вечной жизни! (Ин. 6, 68). Итак, это книга о причастии как «самом достоверном образе богопознания», причастии ко Христу, а через это причастие и к самим себе.
Под омофором взгляда
Отец Владимир Зелинский приглашает нас вступить «под омофор» этого взгляда и остаться под ним. «Лишь после Воплощения, когда «очи Господа» начинают смотреть на нас глазами человеческими, нам открывается какое-то новое, живое, пронзительное знание о тайне этого взгляда». Под этим взглядом, который автор называет в другом месте «словом-взглядом», прорастает наша подлинная человечность, которая призвана жить вечно, собственно, этот взгляд как солнце весной выводит ее из-под земли на свет, напояет ее силой роста.
Итак, это книга о нашем внутреннем я, которое открывается нам самим под «омофором» гостеприимного взгляда», направленного на нас «Всевидящим Оком», если мы не захотим отвернуться, отбрыкаться от него, выключить его, как когда-то это сделал еще маленьким мальчиком не раз цитировавшийся в этой книге Жан-Поль Сартр («Слова»). Оказав же этому взгляду ответное гостеприимство, мы обретаем свое я на ладони того гостеприимного Ты, о котором Господь сказал: Отец Мой… больше всех; и никто не может похитить вас из руки Отца Моего (Ин. 10, 29).
Под этим взглядом автор зовет нас снова обрести, открыть «сгусток нашего детства» (Рильке). Ведь то наше я, с которым беседовал Творец, скрыто в нашем детстве. Ибо «дозревшее до самого себя, достигшее «пажити» Слова, вложенного в нас, детство» и есть святость. Она есть обретение уже данного, пережитого, отложенного в последней глубине каждого, ибо каждый был новорожденным ребенком, только-только вышедшим из лона Отца. Слова Иисуса: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него (Мк. 10, 15) — не означают ли это самое глубинное я, «сгущенное в детстве», откуда был у этого я прямой доступ к Отцу?
Снова и снова автор уверяет и убеждает нас, что «никакой грех не способен остановить этот взгляд, освещающий сокрытое во мраке, утопить его в бессознательном». Но это состояние обращенности к направленному на нас «слову-взгляду» и есть «беседа ума с Богом», как цитирует Зелинской одного из Отцов. Значит, Слово Божие, Господь Иисус, пожелавший положить Себя в каждого из нас, продолжает и говорить к нам, с нами, в нас.
В великой традиции христианской духовности, как она формировалась в предании православной и католической церквей, Востока и Запада, Господь являлся христианам, ищущим Его Лица и Его Слова, как бы под двумя видами. Восток акцентировал мистику света, света Фаворского, нетварного, озаряющего мир подвижника изнутри, изливающегося из его сердца, и узнавал сокрытого в этом свете Христа. Западный же тип духовного делания сосредотачивался на вслушивании во внутренний голос Слова, говорящий из глубины сердца. По утверждению Бернарда Клервосского, это Слово не в силах подменить никакой демонический навет и нашептывание, ибо туда, в эту последнюю глубину человека он не имеет доступа. Только Творец, знающий наше сокровенное нутро и Один имеющий от него ключи, может говорить в этой глубине и приглашает нас, верующих в Него, научиться слушать этот голос, дать ему звучать внутри, так, чтобы никакие голоса ни мира, ни князя мира сего, не могли его заглушить своим дребезжанием, своим глушением, своими «слухами зла», от которых, как мы должны помнить, «праведник» «не убоится». В книге Зелинского свет восточного подвижничества обретает в нас голос западного. «Его звук и тепло сливаются с безмолвным потоком нашего существования», чтобы в нем заговорило в нас и с нами Слово.
Внутри этого предания, именно внутри этой беседы с Богом, «принимая плоды Духа», «мы узнаем о том, что было от начала — при творении человека в каждом из нас», мы по-иному начинаем видеть и всю вселенную — как прежде всего место обитания нашего, созданного для нас. Ибо «Бог вочеловечился для того, чтобы распахнуть несказанную человечность созданного Им мира». В лучших традициях русской религиозной мысли эта книга — текущая медитация о человечности Бога, в которой нам открывается наша собственная человечность и обретается наша свобода, ради которой Господь принял зрак раба. Ибо, как не устает напоминать нам автор, «человек в его темнице есть время и место пребывания Бога на земле». Зелинский дает нам «сжатое до точки» «святоотеческое учение о человеке», все толкующее одну весть: И Слово стало плотью и обитало с нами (Ин. 1, 14).
Симфония Слова
Но Слово ставшее плотью, обросло словесной плотью, плотью культуры. После о. Павла Флоренского мы знаем, что вся культура из культа, и как бы далеко она ни отходила от этого своего лона и сердцевины, она до конца никогда не может от нее оторваться, и, даже уже забыв Благую Весть или отказавшись от нее, на свой лад перепевает ее истины. Мы знаем также, что культ сплетает вокруг себя узоры словес: молитвы, гимнословия, чтения св. Писания, литургии, даже не столько сплетает вокруг себя, сколько ткется из них. Но если он соткан из поэзии, поэзия не останавливается на нем, и даже не начинается из него. Она — первозданная сила Слова, очеловечившая раз и навсегда человека и остающаяся с ним как печать ег