— Входи же. Ты к кому пришел, ко мне или к отцу?
— Вроде бы к отцу... Но...
— Мне кажется, сначала следовало обсудить этот вопрос со мной?
В тот же миг Роберт Гурский обратился в ясновидящего. Три последних года он вел себя как последний дурак! Нет уж, хватит, ни секунды более!
И он проделал все то, на что рассчитывала Кася. Только слова подворачивались не очень подходящие.
Безо всякой надежды на положительный ответ Гурский давным-давно лелеял мечту сделать предложение. Не будь Кася дочерью Бежана, она бы уже года два была его девушкой, а может, и женой. Вот только на протяжении многих столетий всякие пустобрехи заключали браки с дочерьми начальников исключительно ради денег и карьеры. И Гурский не желал оказаться в их числе. Он не мог внятно объяснить, что в сравнении с Касей деньги и карьера — ничто. А потому целых два года подбирал слова. Два года Гурский шлифовал свои спичи и редактировал. И вот прорвало.
Кася так и замерла в его объятиях. Вне себя от счастья, Гурский растроганно пробормотал:
— Скину мелочишку и займемся делом!
Не заметив, в какое недоумение ввергли Касю его странные слова, Гурский направился к кабинету Бежана, но на пороге его остановило смутное ощущение, что он, кажется, не все сказал. А ведь так долго готовился! Роберт обернулся.
— Выйдешь за меня? — вымолвил он и в ответ на утвердительный кивок добавил радостно: — Я люблю тебя больше жизни!
Кася, возможно, и потомила бы его некоторое время, но форма предложения поразила ее до того, что, поправляя тюрбан из полотенца, она невольно наклонила голову. Подчиненный ворвался в кабинет начальника с пылающим лицом и страстным признанием на устах. При этом Гурский все время оборачивался, но как-то невпопад.
— Как я понимаю, ты не меня любишь больше жизни, а мою дочь, — выговорил шеф меланхолично. — Можешь жениться на ней хоть завтра. Только мне показалось, ты зашел совсем по другому делу?
Гурскому понадобилась целая минута, чтобы овладеть собой. Ему даже страшно стало — какой подвиг он только что совершил. Но служба прежде всего. Все личное побоку, докладывать следует ясно и четко.
— Произошло самое прекрасное убийство в мире, — объявил он Бежану.
Бежан не стал придираться.
— Да что ты говоришь? И что в нем такого прекрасного?
Вопрос удивил Гурского. Ведь ничего прекраснее союза с Касей быть не может! Он снова сделал над собой усилие, и ему удалось немного привести мысли в порядок.
— Если бы его не грохнули, я бы сегодня сюда не пришел. Ведь, кажется, уже поздно. Я... мне не хватало смелости сделать предложение Касе, сейчас же это получилось как-то само собой... По душе ли я ей? Как она...
— Конечно, по душе, — успокоила его Кася, внося в кабинет поднос с кофе. — Я уж думала, ты никогда в жизни не признаешься. Но ты все-таки сделал мне предложение, и я согласна. Разве можно быть таким глупым? Ладно, завтра поговорим. Теперь обсуждайте свои дела без меня.
Кася вышла. Гурского охватило неземное блаженство.
Счастье вообще-то переносится легче, чем горе. Радость окрыляет, черная тоска висит на шее камнем. Гурский окончательно пришел в себя, восторг наполнял все его тело могучей силой, мысли бежали быстро-быстро. В двух словах он доложил Бежану о случившемся.
Его рапорт произвел должный эффект.
— Холера! — выругался начальник, выслушав до конца. — Чума и малярия, ну мы и вляпались!
— Не мы! — мужественно возразил Гурский. - Я!
— Как же. Я ведь не брошу тебя в этом нужнике. Даже если захочу, не получится. Общими усилиями мы уж как-нибудь выберемся. Ну и завоняет же завтра. По моим расчетам, ближе к середине дня.
— Значит, не с утра пораньше? — обрадовался Гурский.
— Нет, не с утра. Так сразу они в себя не придут. К середине дня. До этого времени постарайся нарыть побольше, пока никто палки в колеса не вставляет. Как экспертиза? Дактилоскопия, микроследы?
— Неважно. Теперь-то я понимаю, поаккуратней надо было, но там такая атмосфера... Странная какая-то. Но я все разузнаю частным образом.
Они быстренько обсудили свои действия, понимая друг друга с полуслова. Бежан согласился с мнением Гурского, только подчеркнул, что острые углы следует обходить. Убийство носило политический характер, оба в этом не сомневались, и все странные обстоятельства призваны запутать следствие. Они пока еще не знали, прикроют убийцу сверху или нет. Тем не менее и Бежан, и Гурский сразу решили, что розыск проведут на совесть, самим интересно. Да и узнать кое-что новенькое насчет текущей расстановки сил на политической арене не помешает.
— И давай-ка сразу бери быка за рога, — безжалостно приказал шеф. Ну это было явно лишнее.
Гурский, понятное дело, был переполнен впечатлениями. Разве мог он отправиться домой? Энергия била ключом, он рвался в бой.
На данный момент в его распоряжении был единственный свидетель, давно доказавший, что ему можно полностью доверять. Гурский припомнил, что пани Хмелевская собиралась до двенадцати ночи ждать подругу, которая должна приехать за своими документами. Значит, наверняка еще не спит. Звонить не стоит, лучше заявиться незваным гостем...
* * *
— Проходите, пожалуйста, — любезно встретила я Гурского.
Меня снедало любопытство. Часы показывали одиннадцать двадцать пять.
— Так вы уже на месте, сударыня? — Роберт глянул на Мартусю. — А ведь до двенадцати еще далеко.
— Был поезд, — принялась оправдываться та, — который уходил раньше, и я успела на него в последнюю секунду. Извините, пожалуйста. Мне удалиться?
Гурский махнул рукой:
— Не надо. Кто его знает, может, и вы пригодитесь.
Я вскипятила чайник и заварила чай. Этот невинный напиток можно употреблять даже в рабочие часы. Гурский сел за неубранный стол.
— А теперь, когда нас никто не слышит, — произнес он таким тоном, будто Мартуся неожиданно перестала существовать или оглохла, — могу вам сказать, что у меня и впрямь были опасения. В конце концов, однажды вы могли начать свой индивидуальный террор... Тем более что я опознал потерпевшего. А какого вы о нем мнения, мне известно давным-давно. Я прямо не знал, что мне делать, дурачком прикинулся. Однако следы указывают на...
Гурский остановился, откашлялся и будто впервые заметил, что в комнате находится еще один человек.
— Я, можно сказать, выдаю служебную тайну. Только тайны наши вам и так известны гораздо лучше, чем мне. Я говорю о соседке. Ее показания, время мы проверили, исключают ваше участие в преступлении. Незадолго до того, за полчаса, может, минут за сорок пять, к ней заглянула Бучинская. Интересовалась, где ее бывший муж. Позже соседка слышала, как вы пришли и звонили в дверь. Стены там толстые, но эта змея любит подслушивать. Потом раздался звон ключей, и она подумала, что вернулся сосед...
— И сам себе позвонил? — заметила Мартуся.
— Очень хороший вопрос, — похвалил Гурский. — Но во-первых, она была в бешенстве и не обращала внимания на такие тонкости, во-вторых, между звонком в дверь и звоном ключей прошло какое-то время...
На этот раз Гурского перебила я:
— Я очень долго искала эти ключи. Они были на дне сумочки, в самом низу.
— А она подумала, что это сосед вернулся, и помчалась лаяться. Она ненавидит его жену. «Не дам здесь заправлять какой-то вертихвостке» — это ее слова. Из чего я делаю вывод, что супруга пана Бучинского ведет себя, как правило, бестактно. Соседка хотела потребовать, чтобы эти визиты прекратились. Странно, правда? А вам ничего не известно на этот счет?
Я задумалась.
Навещая пана Теодора, я видела эту соседку раза два. Зато жену его имела честь лицезреть неоднократно. А уж слухи...
— Хорошо, скажу, — решилась я. — Пан Бучинский, как джентльмен, дурного слова ни о ком не вымолвит. Что до других людей, то никто полицейскому правды не расскажет. Мало ли что. Наболтать с три короба может разве что женщина, однако женщин в этом деле раз, два — и обчелся. Ева не выносила конкуренции. Соседку вы видели. Прямо королева красоты. Пугало с претензиями. Ева же не только молода и красива, но и чертовски сексуальна. Мне-то на ее сексуальность плевать, но оценить я в состоянии. Поговаривают, что муж нашей дорогой соседки оказывал знаки внимания не жене, а красавице Еве. И двери ей распахивал, и объятия, и вился перед ней мелким бесом. А жену трясет от этого как в лихорадке. После развода Бучинских у нее прямо от сердца отлегло. Как же, Ева с глаз долой, муж — в лоно семьи. Только черта лысого. Вертихвостка никуда не делась (зато разум у мужа пропал безвозвратно), так и крутится под носом, разговорчики разговаривает, помощи требует. Словом, настоящая эгоцентристка, мир существует исключительно для ее удовольствия.
— Вы можете сказать, от кого вы слышали про ее шашни?
— Да хотя бы от Юрека Малиновского, с которым пан Теодор сегодня ездил к шорнику. Только с Юреком лучше говорить в отсутствие жены. При ней он ни за что не признается, что на свете существуют другие женщины. А еще от Мачека Стемпеня, скульптора, он иногда с паном Бучинским сотрудничает. Есть еще один приятель молодости, который в курсе семейных дел пана Теодора, Збышек Неандертал, архитектор...
— Обезьяночеловек? — неожиданно заинтересовалась Мартуся.
— Вовсе нет. Интеллигентный. Высокий, стройный, гибкий. У него вся сила в голове, отсюда и прозвище. Черт побери, забыла, как его настоящая фамилия. Да еще масса народу знает про семейную жизнь пана Теодора. За пятнадцать лет сплетен накопилось немало, хотя мои отношения с паном Бучинским тесными назвать никак нельзя. Единственное, что нас связывало, это лошади.
Я замолчала. Казалось, Гурский внезапно оглох на оба уха. Зато голос у него прорезался.
— Так, все понятно! — громко выкрикнул он. — Соседка эта вышла из себя и кинулась к Бучинскому, точнее, почти кинулась...
— А почему «почти»?
— Телефон зазвонил. Разговор был короткий, звонили из прачечной...