Я на тот момент был костлявым мальчишкой в толстых очках, которому совсем не хотелось, чтобы его лупили. Но отец, похоже, считал, что со временем я превращусь в настоящего Кроу и смогу тоже «выбивать дерьмо» из других парней.
Тем вечером, 24 марта 1962 года, было очень холодно. Мы с отцом забрались в «Рамблер», отец открыл дверь гаража, но выезжать не стал, и мы так и сидели при свете единственной тусклой лампы. Он припас для нас сэндвичи и ледяной чай, чтобы их запивать.
Отец наклонился и похлопал меня по колену.
— Сегодня — особый день. Мы услышим, как вершится история.
Комментатор из Мэдисон-сквер-гарден объявил:
— Дамы и господа, бой начинается. Пятнадцать раундов за звание чемпиона мира во втором полусреднем весе.
— Это будет великий бой! Гриффит должен убить Парета, этого кубинского сукина сына, — сказал отец, потирая руки, словно он сам готовился к поединку и разогревался.
— Парет обозвал его пидором, и Гриффиту надо защитить свою честь.
Он что, серьезно? Судя по боксерским журналам, которые папа постоянно читал, боксеры как только друг друга не обзывали, и этот эпитет мало чем отличался от прочих, о которых он мне рассказывал.
— Но Парет же не умрет? Это же боксерский матч, верно?
Отец сжал челюсти.
— Нельзя называть мужика пидором, если не хочешь, чтобы из тебя выбили всю душу. Уж ты-то должен это понимать. Бокс — это война, только на кулаках, и все великие бойцы должны следовать по пути воина. Если твоя честь задета, ты должен убить ублюдка, который на это осмелился. Иначе ты — не мужчина.
Отец имитировал несколько ударов по рулю.
— Парета надо прикончить. Иначе и быть не может.
Раздался сигнал к началу первого раунда, и бой стартовал. Отец размахивал в воздухе кулаками. Все обычные признаки ярости были налицо: выпученные глаза, пульсирующая вена на лбу и дрожащие губы. Но тем вечером он еще и надувал грудь — таким огромным я его никогда не видел.
— Прикончи его, Гриффит! — кричал он. — Разделайся с этим ублюдком. Убей!
Капли пота блестели у него на лице, он всем телом раскачивался из стороны в сторону, и машина качалась следом за ним.
Гриффит побеждал, но в конце шестого раунда Парет нанес ответный удар, отправив того в нокдаун.
— Черт, вот же сукин сын! — заорал отец. — Давай вставай и надери ему задницу! СЕЙЧАС ЖЕ!
Его голос гремел в тесном пространстве машины.
Гриффиту дали нюхательную соль, и если бы не звонок, Парету могли засчитать нокаут. К концу следующего раунда Гриффит вел снова. Отец тяжело задышал:
— Вот, так уже лучше.
Он раз за разом прибавлял громкость и старался точней настроить станцию, чтобы было лучше слышно. Толпа в динамиках выкрикивала имена обоих боксеров.
Дали сигнал к двенадцатому раунду. На первой же минуте комментатор сказал:
— Это, похоже, самый спокойный раунд поединка.
И вдруг воскликнул:
— Гриффит зажал Парета в углу, на канатах. Он не может защищаться. Голова болтается, но Гриффит не дает ему упасть.
Отец замолотил по воздуху кулаками.
— Убей гада! Убей! Убей! Убей!
— Парет свалился на ковер, дамы и господа, — объявил комментатор. — Он в нокауте, без сознания, получил несколько ударов в голову. Не знаю, какой человек переживет такое!
Микрофон переключили на диктора из Мэдисон-сквер-гарден.
— Время: две минуты и девять секунд двенадцатого раунда. Победа нокаутом, чемпионом мира во втором полулегком весе становится Эмиль Гриффит.
Толпа взревела.
Отец широко улыбнулся и разжал кулаки. Глаза его снова стали нормальными, вена перестала пульсировать на лбу. Он повернулся ко мне со счастливым лицом и изо всех сил потрепал по голове, как будто мы оба стали свидетелями чего-то восхитительного.
— Иногда мужчине приходится убивать, чтобы восстановить справедливость, — сказал он, глядя в окно машины.
— Ты же понимаешь, что Парета надо было убить, правда? Его унесли на носилках. И прекрасно! Надеюсь, этот сукин сын подохнет. Мне случалось забивать людей до смерти, но не на боксерском ринге, и мне за это не платили. У меня не было другой возможности свести с ними счеты. Я избавился от парочки гадов, заслуживших наказания. Никто по ним не скучает. Я оказал этому миру услугу.
Он выключил радио и повернулся ко мне.
— Да, я сумасшедший. И ты точно такой же. Надо всегда делать то, что ты должен, — понимаешь?
Я кивнул. Единственное, чего мне хотелось, это выбраться из машины и сбежать от него. Если отец заметит отвращение у меня на лице, он может меня ударить. От страха у меня закружилась голова. Как я могу быть его сыном?
Я очень жалел Парета. Рефери несколько раз разводил бойцов во время поединка — почему он этого не сделал, когда Парет повис на канатах? Он же не мог защищаться! Рефери должен был знать, что Гриффит не остановится, хотя у Парета нет возможности поднять руку, чтобы прервать поединок. Я ненавидел и рефери, и отца.
Мы только что стали свидетелями убийства — и отцу это понравилось. Я слышал, как он раз за разом повторял, что Клео заслуживал смерти, и отец этого почти добился. Сколько людей он убил за свою жизнь?
Неужели отец прав и я такой же, как он?
Нет. Мы с ним разные, и я не хочу быть на него похожим. И на маму тоже. Лонни, Сэм, Салли тоже совсем другие.
Но я не мог отрицать того, что унаследовал отцовскую тягу к нарушению правил и мамину глубокую грусть.
Норман Мейлер, великий спортивный журналист, комментировавший поединок в прямом эфире, сказал, что никогда не видел, чтобы один человек бил другого с такой силой и столько раз. Когда читал об этом в газете и в журналах о боксе, то чувствовал себя еще хуже. Фотографии с Паретом, безжизненно повисшим на канатах, вызывали у меня тошноту. К концу двенадцатого раунда глаза у него были опухшие и превратились в щелки. Он впал в кому и через десять дней скончался.
Еще много недель после этого я мог думать только о том, что Бенни Парет не пришел в сознание, потому что мозг его умер еще тогда, когда он висел, прижатый к канатам, и даже не мог упасть на ринг. Насколько меня это отвращало, настолько отец радовался, что справедливость восторжествовала — в стиле Терстона Кроу.
Глава 14
Как-то вечером, той же весной, мы с Сэмом шагали по Грин-авеню, обдумывая новые выходки, которые становились все более изощренными и злонамеренными. Мы швырялись камнями в вывески средь бела дня. Разбивали бейсбольной битой почтовые ящики, не заботясь о том, заметят нас или нет. Мы даже не пытались как-то скрываться.
Приближалось время ужина, но мы не торопились возвращаться домой. Там будет отец, а чем меньше мы с ним сталкиваемся, тем для нас лучше. Стоило ему зайти в дом, как он начинал кричать на маму — и так практически каждый день.
Пройдя по Третьей Южной улице, мы заметили большой экскаватор, припаркованный у кого-то на подъездной дорожке, а в гараже рядом — громадную шину, частично спрятанную за листами фанеры.
— Эй, Сэм, сейчас повеселимся!
— Давай вытолкаем ее оттуда!
— Смотри!
Похоже, дома никого не было, но, на всякий случай, мы присели на корточки за экскаватором и подождали пару минут. Порядок!
Шина доходила мне до плеч. Гайки в диске были размером с мой кулак. Толщина равнялась, наверное, двум футам. Я отодвинул фанеру в сторону, и шина повалилась на землю. Пришлось собрать все свои силы, чтобы ее поднять Сэм придерживал ее, а я катил по асфальту. Удивительно, насколько легко она двигалась.
— И что мы с ней будем делать? — спросил он.
— Подожди — увидишь.
Мы закатили шину на Элефант — холм, названный так из-за склада компании «Уайт Элефант», расположенного у подножья. Сэм посмотрел вниз и захлопал в ладоши. Похоже, он понял, в чем заключался мой план.
Я стал наблюдать за легковушками и грузовиками, проезжавшими через перекресток. Был час пик. Сэм хотел сразу столкнуть шину, но я сказал, что надо подождать, пока на перекрестке скопится побольше народу. Момент должен быть идеальным.
Выждав пару минут, я слегка подтолкнул шину. Она завихляла. Толстый желтый диск завибрировал из стороны в сторону.
— Она же упадет! — воскликнул Сэм, бросаясь вниз по холму следом за ней.
— Не трогай! — заорал я ему вслед. — Она сама выправится!
Через секунду шина действительно выровнялась и помчалась вниз со скоростью пушечного ядра, оставляя за собой черный след. Она ревела, словно двигатель на холостом ходу, и этот звук эхом отдавался по всей округе.
Влетев на перекресток, она с грохотом врезалась в «Фольксваген»-«жук», сразу за водительской дверью, согнув машину в форме буквы V. Лобовое стекло рассыпалось осколками, рама выскочила и кучкой бесполезного металла упала на тротуар.
Шина продолжала двигаться — она срикошетила и ударилась в пикап с прицепом, нагруженным сеном. У прицепа отвалилось колесо, он покосился, брикеты сена взлетели в воздух. Пикап резко затормозил, едва не врезавшись в бордюр, но шина по-прежнему не останавливалась. Пара пьянчуг увернулась от нее, она выскочила на тротуар, завертелась, как гигантский хула-хуп, и наконец рухнула на землю.
Оба водителя выскочили наружу и забегали вокруг своих машин. Толстый пожилой индеец-навахо, хозяин пикапа, был в ковбойских сапогах, длинной куртке и шляпе. Он поднял голову и поглядел в небо, как будто сам Коронадо нанес ему оттуда удар.
Но меня больше встревожил тощий молодой парень из «Фольксвагена», с волосами, собранными в хвост. Он был в кедах и, похоже, мог бегать очень быстро — тот самый тип жертвы, которого мы всегда старались избегать. Водители и зеваки столпились на тротуаре, выискивая взглядами источник разрушений.
Сэм рассмеялся и побежал вверх по холму. Бледнолицые бандиты нанесли новый удар.
И снова я почувствовал себя всесильным и невидимым.
Но я уже понимал, что нас ждут неприятности. Помимо того, что мы испортили шину и два чужих автомобиля, нам удалось собрать целую толпу, так что надо было скорей оттуда убираться. Мы никогда не стали бы главными малолетними бандитами в Гэллапе, если бы не умели быстро бегать. Однако грандиозность сегодняшнего происшествия заставила меня потерять бдительность. Я тоже начал смеяться.