— Сидите тихонько!
Мы с Салли вернулись к Сэму, на наши места. Дети Вэнса все это время сидели так смирно, будто давно привыкли дожидаться отца в кинотеатре. Я гадал, есть ли у них мама — или они бросили ее, как мы.
Минуту спустя Салли снова выбежала и вернулась назад с хот-догом.
— Дядя, который хотел нас выгнать, отдал мне последний, — прошептала она.
Когда в одиннадцать вечера закончился последний сеанс, в зале зажегся свет и контролеры стали подметать между рядами и собирать мусор в мешки. Мы не вставали с места, надеясь подольше задержаться там и не выходить на холод.
Тощий парень постучал по нашим креслам рукояткой метлы.
— Все, вам пора. Мы закрываемся.
Волоча ноги, мы вышли за дверь. Свет в кинотеатре погас. Красно-белая неоновая вывеска «Вождь» над входом тоже. Мы окинули взглядом темную Коул-авеню и уселись на бордюре. Пьяные, спотыкаясь, брели мимо. Никто не обращал на нас внимания. Один пристроился помочиться у ближайшего к нам фонарного столба.
Прошел еще час. Или отец с Вэнсом попали в неприятности, или они до сих пор мнут упругие мексиканские задницы и наливаются виски, забыв, что мы их ждем. Зубы у нас стучали, колени тряслись. У меня начали неметь уши и пальцы. Салли и дочка Вэнса тихонько хныкали. Мы с Сэмом обнимали Салли с обеих сторон, чтобы согреть, а сын Вэнса держал в объятиях свою сестричку.
— Что с папой? — раз за разом спрашивала Салли. — Вдруг он умер?
Я повторял, что он скоро приедет, но в душе хотел, чтобы он был мертв и кто-нибудь пришел нас спасти.
Но нет. Около часу ночи по улице разнесся скрежет шин, и «Бьюик» Вэнса резко затормозил прямо перед нами. Отец выскочил с водительского места.
— Быстро внутрь, черт вас подери! Нам надо отыскать идиотов-навахо, которые наваляли Вэнсу!
Отец раздраженно посмотрел на девочек, с трудом забиравшихся в кабину.
— Скорее!
Вэнс распростерся на пассажирском сиденье, навалившись на дверь. В свете уличного фонаря я заметил, что его коричневая куртка перепачкана грязью и кровью. На щеке красовался синяк, нос был, похоже, сломан, и через всю лысину тянулась кровавая рана. На одном ухе не хватало мочки, словно ее откусила собака. В машине воняло рвотой, виски и застоявшимся табачным дымом.
— Терстон, мне челюсть сломали! — стонал, шепелявя, Вэнс. — Черт, я только что проглотил зуб!
Он с трудом пошевелился.
— И ребра тоже сломаны!
— Папа, мы замерзли и проголодались, — обратился я к отцу. — Можем мы поехать домой?
— Пожалуйста, папа! — взмолились Салли и Сэм.
— Заткнитесь!
Отец обернулся и пронзил нас злобным взглядом.
— Мы должны найти этих гадов!
Он изо всех сил надавил на педаль газа.
— Мы ищем пикап, полный пьяных навахо.
В это время суток любая машина в Гэллапе подходила под его описание.
— Не волнуйся, Вэнс, дружище, я надеру им задницы!
Отец гнал по улицам, задевая пьяных, припаркованные машины и бордюры на поворотах.
Что же Вэнс натворил, чтобы его так избили? И почему отца не было с ним?
Несколько раз отец обгонял пикапы и тряс его:
— Вэнс, очнись! Это те придурки, которые на тебя напали?
— Нет, Терстон, это не они, — отвечал Вэнс, не поднимая головы.
Наконец отец бросил эту затею, и мы поехали домой. Он велел Вэнсу заглянуть в ближайший госпиталь. Тот с трудом вылез на улицу, и его дважды стошнило — прямо на глазах у детей. Ему едва удалось перебраться на водительское место.
Вэнс кивнул отцу головой и поехал. Не представляю, как он преодолел наш ухабистый проселок. В любом случае я больше жалел детей Вэнса, чем его самого.
В следующий раз мы увиделись с ними очень не скоро.
В понедельник мне пришлось задержаться в школе, чтобы переписать контрольную по математике, которую я провалил, и Сэм ушел домой без меня. Когда я добрался до дома, отцовский коричневый «Форд»-седан уже стоял у дверей. Перепуганный, я поспешил внутрь.
Салли плакала.
— Папа у себя в спальне бьет Сэма!
Она схватила меня за руку:
— Как только он вошел, сразу велел Эвелин убираться.
Ремень раз за разом свистел в воздухе, пряжка била и била по коже Сэма. Я весь трясся, понимая, кто следующий. Сэм не издал ни звука. Он всегда молча сносил побои. Он был самым храбрым мальчишкой, которого я знал. Я никогда не понимал, как он может терпеть такое.
В спальне стало тихо, а потом отец позвал:
— Дэвид, а ну-ка иди сюда! Ты должен был получить первым, но тебя не было дома.
Он распахнул дверь, и я посмотрел в его голубые глаза, полные ненависти. Если глаза — зеркало души, то его душа давно пребывала в аду. Вена на лбу пульсировала, глаза пучились так, будто отца душат. Сэм проскользнул мимо него в коридор с лицом, искаженным от боли и залитым слезами. Не обернувшись на меня, он скрылся в гостиной.
— Что я сделал? — спросил я. — За что…
Я пытался увернуться, но отец крепко вцепился мне в руку.
— Пожалуйста! Я все сделаю… только не бей. Прости меня… не надо… я больше не буду, что бы я ни сделал. Пожалуйста! Я обещаю…
Но мольбы никогда не помогали. И признание вины тоже. Лучше всего было бы солгать, но я даже не знал, в чем провинился.
Отец, оскалив зубы, туго обмотал запястье ремнем.
— Ты маленький засранец! Заткнись и терпи наказание, как мужчина!
Он замахнулся и ударил. Я сжал ягодицы, надеясь, что сосуды уйдут глубже под кожу, но это не помогло. Я вертелся, как уж, чтобы ремень не попадал в одну и ту же точку. Когда он бил по одному месту снова и снова, сосуды лопались и кожа ужасно болела. Боль была такой силы, что пробирала до самых костей.
Чтобы отвлечься от нее, я представлял себя Микки Мэнтлом, который наносит решающий удар на матче мировой серии, но каждый удар возвращал меня обратно к реальности. Я хотел стать сильным, как Супермен, чтобы противостоять отцу, но и это не помогало. Бороться с ним было невозможно.
Когда все наконец закончилось, я повалился на пол. Я уже знал, что снова буду мочиться кровью.
— Подымайся! — заорал отец. — Ты знаешь, что твой братец-идиот натворил сегодня в школе?
— Нет, — прохрипел я.
— Учительница спросила этого придурка, что он делал в выходные, и он вышел к доске перед всем классом и рассказал все, начиная с твоей маленькой эскапады на школьной парковке. Они узнали про Вэнса, включая драку с навахо, этими сукиными детьми. Мне пришлось идти к директору и врать ему.
— А что про фургоны? — спросил я.
Вена в форме буквы V, уже было успокоившаяся, запульсировала снова. Отец сжал ремень в кулаке.
— Прошу, не надо! — Я закрыл руками лицо. — Что насчет картошки и клапанов?
— Ну, ты здорово над ними пошутил, с этим не поспоришь.
Отец запрокинул голову и расхохотался.
— Они не проехали и мили. Некоторые фургоны пришлось тащить на буксире.
Отвлекшись, он забыл о наказании и продел ремень обратно в брюки.
— Я сказал директору, что ты хитроумный маленький ублюдок и что мне за тобой не уследить.
Позднее тем вечером мы с Сэмом осмотрели друг другу ноги, прежде чем ложиться в постель. Мои были фиолетовые, распухшие и отекшие от голеней до ягодиц. У Сэма — не лучше. Даже лежать в кровати было больно. А уж двигаться и подавно.
Я накричал на Сэма за то, что он рассказал учительнице и всему классу о том, что произошло в выходные. Но он был уверен, что поступил правильно. Девятилетний Сэм всегда говорил правду — даже если она грозила неприятностями. Таким он остался на всю жизнь. До крайности странная комбинация — Сэм был хитрым и одновременно честным. Он выполнил бы все, что я ему прикажу, но проболтался бы первому встречному, который его спросит.
Хотя мы с ним были настолько близки, насколько вообще могут быть близкими два брата, я перестал рассказывать ему о вещах, которые могли привести к проблемам. У меня была масса секретов, и не только от отца, но и вообще ото всех — даже от Лонни. В основном они касались того, как мне не хочется быть одним из Кроу.
На следующее утро все в школе прознали про откровения Сэма. Лонни, по крайней мере, могла честно сказать, что понятия не имела про то, как ее брат помешал гонкам на фургонах. Но это была не та проделка, благодаря которой мне хотелось бы прославиться. Учителя не задавали мне вопросов, но если бы и попытались, я ничего бы не сказал — хоть набей они мне в рот динамита.
Перед уроком физкультуры я отпер свой шкафчик и достал оттуда шорты, но потом затолкал их обратно. Я не хотел, чтобы другие видели мои ноги. Когда я вышел на стадион в джинсах, учитель, мистер Джексон, сказал:
— Дэвид, пойди переоденься в спортивные шорты.
— Нет. Я не могу.
Я начал пятиться в сторону беговой дорожки, где собрались остальные ребята.
Мистер Джексон рукой преградил мне путь.
— У нас сегодня контрольный забег, ты помнишь?
— Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я побегу в джинсах.
Он повел меня обратно в раздевалку.
— Если не переоденешься, нам с тобой придется идти к директору.
Обхватив себя руками, я смотрел в землю.
— Я не могу. Я ударился… у меня легко появляются синяки.
— Снимай джинсы, Дэвид. Сейчас же.
Я медленно стянул джинсы вниз. Челюсть у мистера Джексона отвалилась, глаза потемнели. Все это время я держался, но тут утратил над собой контроль — непростительное преступление в глазах отца, — и слезы потекли у меня по щекам.
— Не хочешь рассказать мне, что происходит?
— Нет! Прошу, никому не говорите. Отец меня убьет, если узнает, что я проболтался.
— Надевай джинсы обратно. Сегодня тебе не обязательно быть в шортах.
Выдохнув с облегчением, я вытер лицо краем футболки и побежал к одноклассникам. Меньше всего мне хотелось, чтобы директор вызвал отца. Тем не менее на следующем уроке учительница велела мне идти в кабинет завуча, находившийся в здании старшей школы. По классу пронесся шепот. Все глаза были устремлены на меня, пока я шел к двери. Несколько человек пробормотали что-то про инцидент с фургонами, но оказалось, меня вызвали не потому.