Однажды в ресторане в Гэллапе он, не оглядевшись, направился прямо к официантке и поцеловал ее. Я вбежал за ним и сказал, что ему надо быть осторожнее. Он толкнул меня в грудь, скорчив гримасу.
Но позднее в машине отец протянул руку и мягко пожал мое колено.
— Ты был прав, — сказал он.
Мне приходилось защищать отца от него самого.
На пути из Шипрока, во время очередной «деловой» поездки, отец свернул на юг, к Йа-та-хей, и когда мы въехали в Гэллап, двинулся прямо по трассе 66. В тот день там было множество людей, и навахо, и туристов. О чем он только думал? Напомни я ему, что надо проявлять осторожность, он, наверное, снова меня бы ударил, поэтому я промолчал.
Пробираясь по улице в потоке машин, он глянул в зеркало заднего вида и воскликнул:
— Вот черт!
Потом резко свернул на Четвертую улицу, задев угол тротуара, и выехал на Коул-авеню, в одном квартале от трассы, где свернул на парковку.
Отец пригнул мою голову и сам наклонился. Мы просидели, не двигаясь, довольно долго. Я боялся даже пикнуть.
Когда он наконец выпрямился, то велел мне обойти все магазины и рестораны с Четвертой улицы по Вторую: нет ли там белого мужчины, который про кого-то выспрашивает. И проверить все номерные знаки. С колотящимся сердцем я обошел их дважды. Допустить ошибку было нельзя. Но я увидел лишь обычную публику: мексиканцев-торгашей, местных жителей и семьи навахо. Я сказал отцу, что все спокойно.
Мы подъехали к кафе для дальнобойщиков на другом конце города. Глаза у отца, как обычно, были выпученные; только когда мы сделали заказ, он немного успокоился. Я спросил его, что не так, предполагая, что он снова увидел Джорджа.
Отец ответил не сразу; по его лицу пробежало несколько знакомых судорог. Потом он путано заговорил про каких-то стукачей, несправедливость и почему мужчине иногда приходится убивать, чтобы постоять за себя. Внезапно он ударил кулаком по столу:
— Этому ублюдку до меня не добраться! Я первым его убью.
После ланча мы двинулись домой. Отец всю дорогу молчал, погрузившись в свои мысли. Позднее я спросил, все ли с ним в порядке.
— А что со мной может быть не в порядке? — хохотнул он, словно ничего не случилось.
Глава 31
В июне 1964-го в поселке БДИ в Навахо наконец-то освободилось жилье для нас. Квартира 251–4 располагалась в доме на четыре семьи; там было три спальни, гостиная и огороженный двор. Она стала нашим новым домом. Через несколько дней после переезда БДИ снесли наш дом в Болотном поселке, так как он был построен с использованием асбеста — на мой взгляд, последняя из его проблем.
Наш новый квартал кипел жизнью. Люди собирались на двух индейских рынках, возле магазинов, на почте и у индейского госпиталя. Вниз по улице располагался многоквартирный дом, где жили сотрудники БДИ с семьями. Врачи, специалисты по взаимодействию с индейским населением и старшие служащие БДИ занимали отдельные дома, каменные и деревянные, современной постройки, на небольшой территории вдоль каньона Бонито.
Тут не было хоганов, проржавевших трейлеров, стай бродячих собак и детей навахо, которые кидаются камнями и стреляют пистонами. Болотный квартал располагался всего в миле отсюда, но мы словно оказались в совсем другом мире.
Теперь мы жили куда лучше, но я очень скучал по ежедневным визитам Эвелин. Вскоре после переезда я нанялся развозить газеты вместе с одним подростком и периодически, проезжая по Восьмой улице, останавливался повидаться с ней.
Развоз газет означал, что я могу читать «Навахо Таймс», «Гэллап Индепендент» и «Аризона Репаблик». Мне нравилось быть в курсе общественных и политических событий, как в Альбукерке и Гэллапе, и, что еще важнее, иметь возможность отвлечься от жизни семьи Кроу. Как мои бывшие клиенты, нынешние, в поселке, впустили меня в свою жизнь, беседовали со мной и давали чаевые.
Но некоторые из них жили в Болотном квартале или на холмах, где стояли те же трейлеры и хоганы. Стоило мне свернуть с Кит-Карсон-драйв к Болотному кварталу и проехать два индейских рынка, появлялись и бродячие собаки, и индейские дети, швыряющие бутылки и камни. Мне было тяжело сопротивляться их нападениям, даже когда мы жили там, а теперь, с тяжелой холщовой сумкой через плечо, маневрировать на велосипеде казалось еще трудней.
Однажды вечером я пожаловался насчет собак отцу. Он улыбнулся и ответил:
— В субботу поедем в Гэллап и раздобудем кое-что, чтобы решить проблему.
В результате он купил мне водный пистолет в сувенирной лавке Тома, где мы с Сэмом покупали шарики, чтобы наливать в них воду, а потом, в супермаркете «Джей», несколько бутылей нашатырного спирта. Это обошлось мне в сумму чаевых за две недели, и я поверить не мог, что водный пистолет с вонючей жидкостью помешает собакам и дальше нападать на меня.
На следующий день мне представилась возможность проверить отцовские методы. Доставка в воскресенье была самой тяжелой: к газетам прилагались рекламные материалы, и моя сумка едва не лопалась под их весом. Я изо всех сил давил на педали, но велосипед ехал еле-еле.
Когда появилась первая стая, две собаки сразу вцепились мне в ноги, не дав возможности слезть и наставить на них пистолет. Обычно я старался скорей укатить подальше, пиная их каблуком. Но тут я остановился, сразу став легкой мишенью.
Когда они набросились во второй раз, я выпустил длинную струю нашатыря в нос первому псу, а потом еще одну — следующему в глаза. Собаки замерли и вдруг с воем бросились бежать, поджав хвосты. На каждой улице ко мне подбегала новая стая. Я начал лучше целиться и быстро опустошал пистолет, поливая их снова и снова. К концу дня они перестали меня преследовать.
Я снова чувствовал себя невидимым и всесильным.
Отец знал в жизни только насилие и боль и никогда не ошибался насчет их действия. Но оставалось еще разобраться с детьми из хоганов и трейлеров. Когда я рассказал отцу про них, он протянул мне пистолет 22-го калибра, заряженный пулями с пластиковым наконечником.
— Это остановит этих ублюдков. Пара выстрелов утихомирит их, как нашатырь — собак.
— Но я не могу этого сделать! Стрелять из пистолета, которым можно убить, — не выход.
— Делай как знаешь, но тогда не жалуйся, если не сможешь за себя постоять. Их оружие такое же опасное, как этот пистолет.
Его решения всегда были экстремальными — я знал это с нашей первой поездки. Я изобрел собственный способ избавиться от преследований: собирая деньги за доставку, я сказал клиентам, родителям детей, что, если их отпрыски не перестанут кидаться в меня, я не буду привозить им газеты. За несколько дней с нападениями было покончено.
Мне нравилось беседовать с клиентами, жившими за оградой, но в Болотном поселке и на прилегающих холмах жили совсем уж отбросы, особенно белые. На чаевые там рассчитывать не приходилось, и я даже придумал собственную «шкалу сумасшествия по Кроу», от одного до пяти баллов, учитывавшую гигиену, внешний вид, проявления странности, алкоголизм и необычные фетиши тамошних обитателей. Особенно меня забавляли те, кто страдал паранойей — я частенько над ними шутил.
Нашему мировому судье я поставил по своей шкале «пять». Обычно он подходил к дверям в шортах с пятнами кала и мочи и футболке с дырками от сигарет, туго обтягивавшей выпирающий живот. В одной руке он держал пистолет 38-го калибра, а в другой — бутылку виски. Он редко бывал трезвым и часто издавал громкий боевой клич и стрелял в воздух, когда я подъезжал, причем порой промахивался по чистой случайности. Не было смысла спрашивать, куда подевалась миссис Боумен.
У другого клиента на заднем дворе за трейлером блеяли овцы; с отвратительной похотливой улыбочкой, плюясь черной слюной от жевательного табака, он объяснял, что вагина женщины и вагина овцы практически не отличаются друг от друга. С хохотом он шлепал себя по ляжкам, словно открыл некую великую истину и просто обязан ею с кем-то поделиться. Он показывал мне фотографии маленьких мальчиков, если я соглашался зайти на минутку к нему в трейлер. Он относился к особой категории, не подпадавшей под мою шкалу.
Миссионеры говорили мне, что мою бессмертную душу можно спасти — надо только, чтобы я отрекся от Сатаны. Стоило мне сказать, что я собираю деньги за доставку, как они разражались проповедью об Иисусе и страданиях. Обычно я некоторое время стоял молча, но потом искушение брало надо мной верх.
— О да, я раскаиваюсь! — орал я. — Я отрекаюсь от Сатаны! Спасите мою бессмертную душу.
Потом я делал паузу и говорил:
— Господь велит вам заплатить мне.
Это никогда не помогало. Когда доходило до денег, миссионеры стояли намертво. Иногда уходило не меньше получаса, чтобы они набрали мне мелочи на оплату.
Главным у них был старик, от которого пахло заплесневелым сыром; он всегда выглядел так, будто только что проснулся. Он ходил в разных носках, на его рубашке не хватало пуговиц, а брюки болтались на бедрах, подвязанные обрывком веревки. Он говорил, что Бог послал его с миссией в Форт-Дефайнс, чтобы помочь навахо отречься от их языческих богов и подготовиться к загробной жизни. По моей шкале он тянул на четверку.
Моим любимцем был самый безумный из клиентов — огромный, с красным лицом, бывший дальнобойщик, переехавший из Техаса, чтобы скрыться от полиции. Его трейлер одиноко стоял на обочине дороги, в полумиле от других, и окна в нем были заклеены газетами, чтобы никто не мог заглянуть внутрь. Во дворе он закопал ящики с патронами и посадил сверху желтые цветы, чтобы не забыть, где они. Он всегда ходил в ковбойской шляпе, куртке с бахромой и камуфляжных штанах, с пистолетом и автоматной лентой. В трейлере у него лежало несколько винтовок.
Перед входом высились стопки журналов «Оружие и боеприпасы». Он не позволял мне записать его адрес, потому что тогда коммунистический ублюдок Линдон Джонсон придет за ним. Он всегда спрашивал, не следил ли за мной кто. Я говорил, что федералы уже выехали за ним из Альбукерке и ему надо готовиться — я вижу их на горизонте. Он клялся стоять до последнего. Идеальные пять баллов.