Дорогая миссис Кроу!
Я переговорила с учителями Дэвида и с большим сожалением сообщаю вам, что он постоянно получает выговоры за плохое поведение. Учителя и раньше жаловались на него, но мистер Кроу никак не реагировал. Я давно ждала этого дня. Господь благословит вас и мистера Кроу за этот шаг. Пожалуйста, подпишите корешок о получении и сообщите, когда сможете прийти в школу для беседы. Нам нужно многое обсудить.
С наилучшими пожеланиями,
Мисс Констанс Брезина.
Нельзя было допустить, чтобы это письмо попало в руки к Моне, поэтому я подделал отцовскую подпись с помощью техники, которой он сам меня когда-то научил. Еще со времен Гэллапа я подделывал его подписи на своих аттестатах и письмах из школы, прикладывая их к стеклу и обводя буквы шариковой ручкой. Я видел, как он сам это делал — много раз. Подделка получалась такой похожей, что даже отец вряд ли заметил бы разницу.
На следующее утро я протянул учительнице подписанный корешок.
Она взглянула на него и удивленно приподняла брови.
— Твой отец подписал письмо, но тут нет никаких комментариев от него или от миссис Кроу. Я думала, они попросят о беседе, чтобы мы вместе обсудили твое поведение.
— Отец подписался и сказал, чтобы я вел себя хорошо, — спокойно ответил я.
И это бы сработало, если бы я не решил отомстить — просто не удержался.
На следующее утро я явился в школу пораньше и принес с собой тюбик клея для дерева, позаимствованный из отцовской машины. Я осторожно намазал им сиденье стула мисс Брезины и подождал, пока она усядется и начнет утреннюю перекличку. Она просидела на стуле несколько минут, вызывая всех по фамилиям и раздавая задания на день, а потом попыталась оторвать от сиденья свой массивный зад.
Но стул приподнялся вместе с ней, и рвущаяся ткань платья издала протяжный треск. Мисс Брезина стала поворачиваться, как корова на льду, и стул последовал за ней.
Весь класс захохотал. Даже Гилберт усмехнулся и показал мне поднятые большие пальцы. Мисс Брезине не пришлось спрашивать, кто это сделал. Она оторвала от себя стул, подхватила оторванный подол платья пухлой рукой, а второй вцепилась мне в локоть.
— Я знаю, что мистер и миссис Кроу не читали того письма, что я передала через тебя. Я позвоню миссис Кроу и все ей расскажу, включая твою сегодняшнюю выходку. По-твоему, это очень смешно?
Именно так я и думал — и мои одноклассники тоже. Когда я зашел в столовую, Генри крутился между столов, изображая мисс Брезину. Подражая звуку рвущегося платья, он тарахтел губами и клялся, что видел ее голую ляжку — как у бронтозавра.
Мисс Брезина наверняка собиралась нажаловаться Моне, но я решил больше об этом не думать. Все равно Мона не в силах сделать нашу жизнь еще хуже. К тому же отец наверняка оценит, как ловко я подделал его подпись.
В тот вечер я, зайдя в кухню, обнаружил на ватмане две новые записи: «подделка письма» и «платье Брезины».
Мона застала меня разглядывающим их.
— Мы с твоим отцом не получили письма от мисс Брезины. Сегодня днем она занесла мне его самолично в госпиталь и рассказала, что ты натворил. У тебя есть объяснение?
Я хотел сказать, что ненавижу ее и ее фашистские правила и что буду пользоваться любой возможностью, чтобы посмеяться над идиотами в Форт-Дефайнс, включая ее, но промолчал.
За ужином Мона положила письмо отцу на тарелку. Он уже слышал о том, что я натворил днем. Отец поднял письмо в воздух и стал рассматривать идеально подделанную подпись.
— Ты был бы чертовски хорошим фальшивомонетчиком!
Он широко улыбнулся, бросая на меня взгляд из-за листа бумаги.
— Даже ребята в Сан-Квентине могли бы у тебя поучиться.
Он положил письмо обратно на стол.
— И какая рожа была у этой старой жабы, когда она поняла, что ты приклеил ей задницу к стулу?
Я медленно приподнялся, придерживая руками стул, и изобразил неловкое движение мисс Брезины и возмущенное выражение на ее лице. Как Генри, я фыркнул сквозь сжатые губы, имитируя звук рвущегося платья. Мы с отцом рассмеялись — он даже громче, чем я.
Мона, игнорируя отца, сверлила меня взглядом.
— То, что ты сегодня натворил, непростительно, — заявила она. — Бедняжка пыталась просто тебе помочь.
Я сел обратно, все еще хихикая.
— Я знал, что отец не станет ругаться. Раньше он никогда не обращал на такое внимания.
Возмущенно ахнув, Мона подскочила, костистыми пальцами ухватила меня за плечо и поволокла к ватману на кухне.
— Следующие два месяца ты под домашним арестом! Никаких отлучек, кроме как на развоз газет. Ты заплатишь мисс Брезине за порванное платье из своих чаевых и извинишься перед всем классом.
Но прилюдное извинение стало лишь еще одним поводом повеселиться, потому что все вспомнили, как смешно мисс Брезина выглядела в тот момент, и сидели, едва сдерживая смех. Главное было, чтобы не расхохотался Генри, потому что я всегда заражался от него, но он справился.
Моя ненависть к Моне росла. В приступе ярости я сунул ей в сумочку «вишневую бомбу», когда она сама была в ванной. Отец с Моной кинулись в спальню и обнаружили там облако черного дыма и коричнево-белые конфетти, в которые превратились ее сигареты «Бенсон и Хеджес». У отца тут же выпучились глаза, он выдернул из штанов ремень и по коридору поволок меня в мою спальню.
— Какого черта ты устроил? — орал он.
— Это вышло случайно!
— Случайно? Не смей мне врать! И не надо тут умолять, выворачиваться и плакать, ты, мелкий ублюдок! Я все дерьмо из тебя сейчас выбью!
Отец изо всей силы принялся лупить меня по ягодицам и ляжкам. Он махал и махал ремнем, пока не устал — похоже, та порка была рекордной. Ниже пояса у меня не осталось живого места.
Но боль меня не остановила. Я тут же начал обдумывать, как снова напакостить ей, чтобы не попасться. Кидать ей в сумочку «вишневую бомбу» было глупо. Эмоции взяли надо мной верх.
— Терстон, я знаю, что ты против телесных наказаний, — говорила потом Мона отцу, — но только так можно сделать твоего сына сознательным взрослым человеком. В будущем он скажет тебе спасибо.
Моне нравилось, когда отец, по ее наущению, выплескивал свою агрессию, избивая нас. Я ненавидел ее всей душой, и с каждым днем эта ненависть становилась все сильнее.
Глава 33
Я старался с пользой провести тот единственный драгоценный час, остававшийся у меня после развоза газет, до того, как Мона возвращалась домой. Как-то раз я притормозил у дома Ричарда Коница, моего друга, который жил с родителями и восемью братьями и сестрами возле здания почты.
Его отец, почтмейстер, пригласил меня вступить в клуб 4-Н, который он устроил у себя на заднем дворе, и записал в бейсбольную команду Детской лиги, которую тренировал. Наш первый клубный проект был посвящен разведению овец. Когда я рассказал ему про домашний арест, мистер Кониц ответил:
— Я оставлю тебе овцу, которую ты будешь кормить, причесывать и стричь у нас на заднем дворе, пока твоих родителей нет дома. Выручка от ее продажи достанется тебе.
Час пролетал очень быстро — казалось, будто прошло всего пять минут. Я едва мог дождаться следующего дня. Когда я или дети Коницев делали какую-нибудь ошибку, мистер и миссис Кониц не кричали, не дрались и не придумывали садистских наказаний. Они просто неодобрительно смотрели на нас своими ласковыми темными глазами. Мне хотелось им угодить, ведь они действовали исключительно в наших интересах.
Когда я хорошо справлялся, например, с каким-нибудь ударом, лицо мистера Коница озарялось улыбкой. Со временем я узнал от Ричарда, что его отец сражался с японцами на Тихом океане и даже участвовал в битве за Гуадал-канал, но сам он об этом никогда не говорил. Он не любил хвастаться — полная противоположность моего отца.
Миссис Кониц тоже была ко мне очень добра. Как-то вечером она отвела меня в сторону и положила руки на плечи.
— Если ты пообещаешь не озорничать — а я знаю, ты это можешь, — то обязательно приходи к нам домой, если вдруг тебе некуда будет пойти.
Похоже, Ричард рассказал родителям о наказаниях, которые придумывали для меня дома. Впервые в жизни я осознал, что такое семья. Коницы были бедны и не были идеальны, но они любили друг друга так, как Эвелин любила меня. У меня становилось легко на душе, стоило мне завидеть кого-то из них, неважно, в школе или на улице.
Я продолжал потихоньку наведываться к своему другу в течение нескольких дней. Потом, как-то вечером, Мона пораньше пришла с работы и увидела, что меня нет. Как только я появился на пороге, она заявила:
— Я знаю, что ты прибежал от Коницев. Тебе запрещено видеться с кем-либо, включая их. Ты можешь отлучаться только в школу и на развоз газет.
Она оскалила зубы, как бродячие псы в Болотном поселке.
— Я заставлю тебя слушаться!
— Никогда! Ни за что!
Я бросился по коридору к себе в спальню.
На следующее утро я стащил у отца спички, которые он хранил вместе со своей трубкой «Принц Альберт», и принес в школу две «вишневые бомбы». На уроке химии мистер Треба, наш учитель, показал нам пробирку с ртутью и сказал:
— Эта прекрасная серебристая жидкость очень дорогостоящая и опасная. Обращайтесь с ней осторожно.
Никто не видел, как я подпалил запал и швырнул «вишневую бомбу» к ногам мистера Требы. Она упала возле его ботинок, и БУМ! Руки его дернулись вверх, пробирка взлетела в воздух. Она разбилась об пол, и жидкая ртуть шариками раскатилась по линолеуму. Мистер Треба застонал и упал на колени, пытаясь ее собрать, но ртуть просачивалась у него сквозь пальцы, словно вода на раскаленной сковороде.
— Кто это сделал? — закричал он.
Весь класс задержал дыхание. Он поднялся и подошел ко мне.
— Выворачивай карманы!
Мистер Треба вытряхнул оставшиеся спички и мою запасную «вишневую бомбу» к себе на стол.
— Сейчас мы с вами пойдем к директору, мистер Кроу, — заявил он, хватая меня за шею и волоча к дверям.