По моим ощущениям, прошло несколько часов, пока я дотащился до своего велосипеда, брошенного на Восьмой улице. Боль отдавалась по всему телу. Забравшись на сиденье, я вскрикнул, потому что сесть не смог. Всю дорогу до дома я проделал стоя.
Добравшись до квартиры, я прокрался в ванную и стащил с себя обрывки джинсов и белья. Кровь закапала на покрытый линолеумом пол. Я посмотрел на свои раны в зеркале и громко застонал. Левая половина выглядела так, будто по ней прошлись теркой для сыра.
Я налил ванну, надеясь, что вода утишит боль. Но стоило коже соприкоснуться с горячей водой, как все мое тело выгнулось, словно от удара током, и я вскрикнул. Соль, кровь и обрывки плоти поднялись на поверхность и поплыли по воде. Перевернувшись на правый бок, я вцепился в край ванны и оглядел свою левую ягодицу и бедро, в полном ужасе от этого зрелища.
Отец и Мона заворочались у себя в спальне. Лонни и Салли что-то забормотали. Сэм подбежал к ванной, распахнул дверь и охнул.
— Черт побери, — прорычал отец, обращаясь к Моне. — Что эти мелкие ублюдки еще натворили?
Он протопал по коридору и появился на пороге, в майке без рукавов и боксерских трусах. Вокруг запястья у него был обмотан ремень, пряжка которого угрожающе свисала вниз. Он оттолкнул Сэма и захлопнул дверь. Поглядев на меня, отец на мгновение как-то странно притих, а потом плюхнулся на унитаз и размотал ремень с руки.
— Что с тобой случилось? Тут повсюду кровь. От твоих джинсов ничего не осталось — да и от задницы тоже, как я погляжу.
Я все выложил ему, перемежая свой рассказ громкими стонами.
— Ну и придурки, — буркнул отец. — Вы что, не поняли, что если он грозит вас перестрелять, то, наверное, так и сделает? Идиоты. Будь это настоящая пуля, тебя уже не было бы в живых. Откуда ты знал, что он зарядил дробовик солью?
— Я и не знал. Просто хотел, чтобы Вилли и Джо позволили мне дружить с ними.
— И зачем они тебе? Я вот никогда ни к кому не прибивался, и мне никого было не надо.
— Я хотел им понравиться.
Слезы лились у меня по щекам, и не от боли, а от мысли о том, до чего я дошел, лишь бы заслужить их одобрение.
— Мне надо было что-то сделать! Ты позволил Моне лишить меня всего. Я ненавижу свою жизнь! Мне все равно, что со мной будет.
Отец уронил подбородок на грудь и забормотал себе под нос; глаза его блуждали. Наконец он поднял голову и посмотрел на меня, кивая головой.
— Я понимаю, — сказал он. — Ты готов на все, лишь бы чувствовать себя человеком. Я тобой горжусь. Когда я был в Сан-Квентине и впервые вышел во двор, один говнюк, сидевший пожизненно, решил испытать меня. Хотел сделать своим прихвостнем. Мерзкий сукин сын! Он спросил, женат ли я и из какого я штата. Я тогда был наивный — сказал, что мы с женой оба из Техаса. И тут он своим отвратным голоском заявил, что перетрахал всех баб в Техасе и дыры у них были пошире любого окна — потому что все они шлюхи.
Отец сжал правую руку в кулак и ударил им по ладони левой.
— Я ему так заехал в челюсть, что он свалился на землю. Тогда я прыгнул на него и стал лупить головой о бетон. У него зубы полетели в разные стороны. Все лицо превратилось в кровавую кашу.
— Ты его убил? — тихонько спросил я.
— Еще три секунды, и убил бы, но двое его дружков меня оттащили. Один сказал мне потихоньку оттуда уходить, а второй дал носовой платок. Другие парни сбились в группки, я стал переходить от одной к другой и постепенно затесался в толпу, так что меня уже нельзя было поймать.
Вода в ванне остыла, и я выдернул пробку пальцами ноги, чтобы ее слить.
— А тот человек потом не преследовал тебя?
— Нет. Никогда. По тюремному кодексу все было честно — он бросил мне вызов, и я победил. В Большом Доме никому нельзя позволять взять над тобой верх, иначе должен будешь ему подчиняться. Но его дружки меня предупредили, что, если я еще что-то такое вытворю, они меня толкнут на полосу безопасности и охранник с башни пристрелит меня в два счета. Мне было все равно. Я сделал то, что посчитал нужным. Я прошел испытание. Я всем дал понять, чего стою, и больше ко мне никто не лез.
Остатки воды с чмокающим звуком всосались в сливное отверстие, и я, обернувшись, увидел самую ужасную в истории решетку слива.
— Больше никакого домашнего ареста, — объявил отец, вставая. — Ты это заслужил. Можешь покупать конфеты на индейском рынке, ходить к Коницам, заниматься спортом, ездить со всей семьей в Гэллап по выходным и ужинать вместе с нами. Я скажу Моне — наказание отменяется. Мне все равно, что ты делаешь, если это не касается меня. Она устанавливает правила в доме. Но за его пределами ты решаешь сам. Ты — крутой парень.
Улыбнувшись, он потряс головой и ласково поглядел на меня. Такого взгляда я не видел у него давным-давно.
— Ну и месиво! Попался ты, конечно, дружище. Давай отмывай ванну и ложись в постель. Придется купить тебе новые джинсы и белье.
Прошла почти неделя, прежде чем я окреп настолько, чтобы вернуться в школу. Генри приветствовал меня, как героя-победителя. Благодаря Джо и Вилли все знали, что со мной произошло.
Перед дверями класса меня уже дожидались восхищенные мальчишки.
— Пошли посмотрим, как Гаагии прострелили зад, — сказал им Генри, волоча меня в туалет и спуская на мне штаны. Все заохали и заахали.
Из всех моих дурацких выходок эта принесла больше всего дивидендов. Для отца я в каком-то смысле прошел проверку и показал себя. Я снова был себе хозяином — значит, оно того стоило. Выстрел мистера Яззы послужил мне во благо, хотя едва меня не убил.
Глава 35
Поздним вечером в следующем январе я, вернувшись с развоза газет, поспешил на кухню, чтобы согреться. У меня замерзло все: руки, нос, ноги — кажется, даже ресницы.
Зимой на Форт-Дефайнс налетали снежные бури, а температура могла упасть ниже двадцати градусов мороза и держаться так несколько дней. В хоганах круглосуточно топились очаги, и по склонам каньона Бонито поднимался дым. Лошади стоя замерзали насмерть, порой привязанные к оградам. Даже бродячих собак не было видно. Проезжая с отцом мимо «Навахо Инн», мы видели новых и новых «ледышек», валяющихся на земле; их мертвые пустые глаза смотрели на нас с посиневших лиц.
Мона приказала мне отдать ей деньги за развоз и пересчитала их.
— Не хватает пяти долларов.
Она прищурила свои жестокие маленькие глаза.
— Если ты их прячешь, то сейчас же давай сюда.
— Наверное, я потерял пятидолларовую бумажку, — ответил я. — Я не знал, что ее нету.
— Ну, тогда тебе лучше ее найти, потому что ты не войдешь в дом, пока не принесешь деньги.
Она подошла к ватману и написала: «Потерял $5 из денег за доставку газет». Графа «наказание» осталась свободной.
Я ткнул пальцем в прогноз погоды на последней странице «Гэллап Индепендент».
— Сегодня ночью будет минус тридцать. Я замерзну до смерти.
— Чушь. Вон!
Отец стоял у нее за спиной, не говоря ни слова. Он тоже указал мне пальцем на дверь.
Как я смогу отыскать деньги в темноте?
— Но…
Мона вытолкнула меня наружу.
Бредя по улице с низко опущенной головой, чтобы защитить лицо от колючего ветра, я увидел впереди ярко сияющие огни. Индейский госпиталь Форт-Дефайнс возвышался надо мной словно каменный монумент за пеленой снежинок. Я подбежал к боковому входу. Первые две двери были заперты, и я уже начал паниковать, но дверь в поликлинику оказалась открыта. Прием в поликлинике заканчивался в пять, и ее, похоже, просто забыли запереть.
В хорошо освещенном коридоре я заметил каталку для пациентов. Добравшись до выключателя, я погасил флуоресцентные лампы, вскарабкался на каталку и свернулся клубком под теплым одеялом. Дрожь наконец-то унялась. Правда, ног я не чувствовал еще долго.
В помещении не раздавалось ни звука. Мона работала в поликлинике, поэтому мне надо было убраться до открытия, то есть до восьми утра. Пока же я был в безопасности. Свободный от Моны и отца на целую ночь, я расслабился и крепко заснул, представляя себя узником, сбежавшим из фашистского концлагеря.
Мне показалось, что прошла всего пара минут до того, как я проснулся в сером свете следующего утра. Одежда моя была сырой, но теплой, ужасно хотелось есть. Большие часы на стене показывали половину восьмого. Я спрыгнул с каталки и выскочил на холод.
Добравшись до нашей улицы, я спрятался за домом напротив. Пару минут спустя Мона отправилась на работу. Как только она ушла, я пробрался к нам во двор и скорчился за сараем. Следующим вышел отец, и я смог проскользнуть через заднюю дверь на кухню.
Сэм сидел за столом, доедая кукурузные хлопья. Лонни и Салли уже уехали в школу. У нас было не больше двадцати минут до приезда школьного автобуса.
— Где же ты ночевал? — спросил он.
Я налил молока в миску с хлопьями и рассказал ему про поликлинику. Графа с наказаниями на ватмане по-прежнему была пустой. Мона написала только: «Деньги необходимо вернуть».
— Мона говорит, ты должен вернуть деньги, а до того не получишь еды. И каждый вечер ты должен мыть посуду и убирать, когда все остальные поужинают.
К счастью для меня, моя злобная мачеха не знала, что я дружу с мистером Эшкрофтом с индейского рынка. Он позволял мне оставлять лишние экземпляры газет для его клиентов. Такой побочный доход позволял мне покупать шоколадки и леденцы и иметь карманные деньги. Иногда я выручал по доллару в день, так что пятерку рассчитывал вернуть Моне очень быстро.
Не зная о моем плане, Мона постоянно напоминала мне про деньги, обзывая тупым и безответственным. В субботу утром, не совладав с собой, я обругал ее. Отец тут же ударил меня по лицу и велел садиться в машину — мы едем по делам.
— У Моны есть все основания тебя наказать, — сказал он, когда мы отъехали от дома на его седане, чтобы в очередной раз поживиться из закромов Богатого Дядюшки Игги. — На те деньги, что ты потерял, моя семья могла бы питаться целую неделю. А ты ведешь себя так, словно это какая-то мелочь.