Через месяц после начала занятий в старшей школе Уиндоу-Рок отец велел нам всем собраться после ужина в гостиной. Мы с Сэмом и Салли испуганно переглянулись. Нас осталось в доме трое: Лонни закончила школу и уехала в Западный колледж Аризоны.
Устраиваясь на красном диване, я думал, что отцовская новость, наверное, касается мамы.
— Мы переезжаем в Вашингтон, округ Колумбия, на шесть месяцев. Или, как говорят навахо, в Вашингдуун, — объявил отец. — Меня направляют на курсы повышения квалификации в главное управление БДИ, в нескольких кварталах от Белого дома.
У меня словно выбили из груди весь воздух. Сэм и Салли сидели, не шелохнувшись.
— Это ужасно! — воскликнул я. — Не хочу никуда ехать, ни за что!
Летом я сумел отвоевать себе позицию питчера в нашей бейсбольной команде, а потом прошел отбор в команду старшей школы по футболу. Следующей весной мне предстояло участвовать в забегах на одну и две мили. Когда я развозил газеты, люди махали мне рукой, а не кидались бутылками, мои «чудики» давали новые поводы для веселья, в котором я так нуждался, а бродячие собаки разбегались в страхе при виде меня. Мистер Эшкрофт вел со мной по вечерам долгие беседы, после которых я отправлялся навестить Коницев, свою вторую семью. По выходным, если мы с отцом не ездили воровать инструменты, Генри и его папа повсюду брали меня с собой. Это был мой город.
Я последовал за отцом в кухню.
— А можно мне остаться у Коницев, пока вы будете в Вашингдууне? У них восемь детей, они меня и не заметят.
Он налил себе кружку кофе, ничего не отвечая, поэтому я продолжал:
— Когда весной вы вернетесь, я перееду обратно домой.
— Нет. Собирайся. Найди кого-нибудь себе на замену для развоза газет. Мы уезжаем через пять дней.
— Но…
Выпученные глаза ясно дали мне понять, что отец взорвется, если я продолжу настаивать.
В пятницу на уроках, во время завтрака и после школы я распрощался со всеми друзьями, уверив их, что вернусь следующей весной. «Рамблер» был набит под завязку, равно как и прицеп — тот самый зеленый, из фанеры, оставшийся еще со времен ЭПНГ. Когда мы отъезжали, друзья махали нам руками и улыбались, и я уже по ним скучал.
Отец сидел за рулем на «Рамблере» по четырнадцать часов в день, останавливаясь только заправиться и перекусить да переночевать в дешевых мотелях. Мона сидела рядом с ним, глядя прямо перед собой, и рассуждала о том, сколько недвижимости ей принадлежит в Северной Каролине и как она рада выбраться из резервации — хочется верить, что навсегда.
За рыжей каменистой пустыней начались поля пшеницы и кукурузы. Постепенно равнина сменилась плавными грядами холмов, и мы выехали на зеленое Восточное побережье. С обеих сторон нас окружали кусты и деревья. Сложно было поверить, что эти края находятся в той же стране, что резервация индейцев навахо.
С широкой автострады 495 отец свернул в сторону Кенсингтона, штат Мэриленд, и поехал по красивому шоссе вдоль небольшой реки. Наш «Рамблер» остановился у дома 3922 по Проспект-стрит — трехэтажного серого особнячка с зеленым двориком и тщательно подстриженным газоном.
Дом был лучше всех предыдущих, в каких нам доводилось жить. Салли выделили собственную спальню. Нам с Сэмом досталась громадная комната на третьем этаже — больше всей нашей квартиры в государственном жилье. На улице стояли машины, о которых я только читал, но никогда не видел вблизи: «мерседесы», «Ауди», «БМВ» и «Вольво». В нашем маленьком пригороде было больше дорог, мостов, библиотек, детских площадок и пешеходных дорожек, чем во всей резервации. Почему навахо досталось так мало в стране, располагавшей столь многим?
После выходных, проведенных за расстановкой мебели и распаковкой вещей, мы с Сэмом пешком отправились в свою новую школу. В Кенсингтон-Джуниор-Хай учились дети с седьмого по девятый класс; она напоминала кирпичную крепость на склоне зеленого холма. Под окнами тек ленивый ручей. Большинство детей подвозили родители на дорогих машинах — таких, как стояли на нашей улице. На них была дорогая одежда, гораздо лучше, чем та, на которую я любовался в каталогах «Сирс и Робак». Некоторые мальчишки дожидались, пока их родители уедут, а потом закуривали и выходили со школьного двора. Никто не обращал на это внимания.
В коридоре, возле шкафчиков, толпилось больше детей, чем во всех двенадцати классах в Форт-Дефайнс. Сделав глубокий вдох, я прошел мимо них к кабинету директора; Сэм следовал за мной. Женщина с начесом выдала нам копии классных расписаний вместе с картой школы. Она действительно была нам нужна: к большому двухэтажному зданию прилегали два боковых крыла, а на подвальном уровне находились спортзал и раздевалки.
Когда я вошел в кабинет алгебры, учитель, мистер Джонс, писал на доске цифры, буквы и скобки. Он поприветствовал меня, показал, где сесть, и велел всем решать задачу. У всех тридцати учеников получился правильный ответ, а я даже не понял, как цифры, буквы и скобки оказались вместе. Это что, какая-то смесь английского и математики?
Следующим уроком шла химия. Уравнение на доске выглядело как китайская грамота.
— Вы уже знаете, что такое атомная молекулярная структура, проходили периодическую таблицу и основу химических реакций, — сказал мистер Клейн. — Следующий месяц мы посвятим решению химических уравнений.
Решению чего? Я опустил голову, чтобы никто не увидел моих слез. Все-таки я глупый — теперь это совершенно ясно. Дети смеялись и говорили, что уравнения легкие и они просто повторяют то, что выучили в прошлом году. Я же не понимал вообще ничего.
За завтраком я подошел со своим подносом к столу, где сидели ребята с утренних уроков. Они продолжали разговор, игнорируя меня.
— Привет! Я только что переехал из резервации навахо, — сказал я, обращаясь к симпатичной девочке. Наверняка она будет добра ко мне. — Можно сесть рядом с тобой?
— Ты это уже говорил утром, на уроке. Что-то ты не похож на индейца. Почему не в набедренной повязке? Ты будешь сдирать с нас скальпы? Вы живете в типи?
Все расхохотались.
Я залился краской.
— Я чероки. Индейцы так больше не живут.
— Интересно, как ему понравится на Ханука-Хайтс? — спросил мальчик, сидевший рядом с ней.
— Или в Кошер-Каньоне?
— Что?
Их слова были мне так же непонятны, как объяснения учителей на занятиях.
— Твоя мамаша раздобыла эти тряпки в «Гудвил» или нашла на помойке? — хихикнула другая девчонка. Все сидевшие за столом опять рассмеялись.
Я поглядел на свою одежду и вдруг увидел ее их глазами: грязные джинсы с протертыми коленями, застиранная байковая рубашка и стоптанные кеды. Получить по физиономии от Гилберта Блэкгота и то было приятнее, чем стоять вот так.
Остаток дня я старался ни с кем не встречаться глазами. Вечером, когда я пришел домой и поздоровался с Моной, она ответила мне ледяным молчанием. Если ей и нравилось жить на Восточном побережье, она никак этого не показывала.
У отца день, похоже, тоже не задался.
— В главном управлении сидят одни всезнайки из Гарварда. Ой, точнее Хаахвахда!
Он протянул это слово с высокомерной гримасой.
— Они так далеко запихали себе головы в задницы, что дышат собственным дерьмом.
Отец сжал кулаки и подтянул руки к груди.
— Но если они их вытащат, я им покажу, как смотрится хаахвахдская кровь на их дорогих рубашках и костюмах.
В новом роскошном доме мы с братом и сестрой притихли, в точности как после переезда в Болотный поселок, а потом после переселения к нам Моны. Весь ужин мы сидели молча, а потом устроились на красном диване в гостиной, продолжая вспоминать свой первый день в школе.
Салли сказала:
— Некоторые ребята были ко мне добры, но многие смеялись над моей одеждой. И уроки такие трудные!
— Я тоже ничего не понял, — согласился с ней Сэм. — Одна учительница сказала, мне надо учиться на два класса младше.
— И я тоже нормально себя чувствовал только на физкультуре, — присоединился к ним я.
— Дети в моем классе знают кучу вещей, о которых я слыхом не слыхивал. Я даже не понимаю, какие вопросы задавать.
В тот вечер Сэм шепнул мне на ухо:
— Может, отцу с Моной тоже тут не нравится?
— Очень надеюсь, — ответил я, но в душе мне было страшно, что мы никогда не вернемся в Форт-Де- файнс.
Каждый день был хуже предыдущего, потому что становилось все яснее, насколько сильно я отстал. Учителя спрашивали, почему я не понимаю темы — ведь программа во всех школах одинаковая. Я не знал, что им ответить. В резервации ничего подобного не преподавали.
С общением у меня тоже были проблемы. Каждый раз, когда я пытался с кем-то заговорить, от меня спешили отделаться. Кто-то просто проходил мимо, словно не слышал меня, — точно так же наши соседи когда-то вели себя с мамой.
Чтобы не чувствовать себя таким одиноким и потерянным, я снова стал бегать и читать — как в Гэллапе и Форт-Дефайнс. После школы я отправлялся в парк Рок-Крик, где мог проблуждать до темноты. Через пару недель для меня нашлось место на развозе газет; теперь я доставлял «Вашингтон пост» и «Вашингтон ивнинг стар».
Каждый день я прочитывал «Пост» от корки до корки. Меня интересовала национальная политика — в Вашингтоне она считалась местной. Я хотел побольше о ней узнать. Как обычно, я расспрашивал своих клиентов, как прошел их день, а они давали мне чаевые в благодарность за услуги. Я хотел стать частью их жизни, но вписаться в нее казалось нереальным.
В Кенсингтоне у меня не было Томми, Генри, Джима и Ричарда. Те дети, кто соглашался проводить со мной время, сами считались изгоями — как Джеймс и его брат Джон. Мы познакомились с ними, когда я подкачивал на заправке шину у своего велосипеда.
— Спорим, ты ни разу в жизни не нарушил ни одного правила, — поддразнил меня Джим. — Ты образцовый доставщик газет.
— Чтоооо? — мое лицо растянулось в улыбке. — А ну, подожди-ка секунду!
Я убедился, что механик занят с «Шевроле», нуждавшимся в ремонте, и потихоньку вытащил у него из открытого ящика с инструментами два съемника для сердечников, затолкал себе в карман и подхватил свой велос