— Беги изо всех сил, а я брошу, — крикнул он, и я побежал. — Кидаю максимально высоко!
Глядя вверх и несясь вперед, я споткнулся о корень дерева, а мяч, пролетев мимо, врезался в пчелиное гнездо размером с арбуз. Я распростерся на земле, потеряв очки, и тут почувствовал, что кусок гнезда запутался у меня в складках футболки. В следующую секунду грудь и спину мне пронзили жала, заставив с криком вскочить. В глазах звенело еще сильней, чем после выстрела мистера Язза, пальнувшего в меня из дробовика солью.
Я бросился бежать, но рой разъяренных пчел преследовал меня, жаля лицо, шею и руки. Их было сотни. Хватая ртом воздух, я вдохнул несколько из них, и в горле у меня вспыхнул неописуемый, страшный огонь. Я ворвался в наш дом и рухнул на кровать. К этому моменту глаза у меня распухли так, что я ничего не видел. Мне было тяжело дышать. Сэм и Салли вбежали в комнату следом за мной.
— У нас перед домом повсюду пчелы! — кричала Салли. — Смотри, они до сих пор на тебе!
— Ты похож на кактус, — вторил ей Сэм. — У тебя жала торчат по всей голове.
— Давай позвоним Моне! — воскликнула Салли, кинувшись к двери. — Он может умереть! Ты только посмотри на него — он же едва дышит!
Сэм вернулся назад пару минут спустя.
— Мона сказала никогда больше не звонить ей в госпиталь. Она придет домой через несколько часов. Велела приложить к укусам лед и выключить свет.
Боль от укусов стала почти невыносимой — она превосходила даже боль от отцовских побоев, от выстрела солью или от взрыва газа в духовке. Странное онемение в сочетании с острым жжением охватило все мое тело, я задыхался, словно пробежал несколько миль вверх по холму.
Мне казалось, что я лежу так уже третьи сутки, когда, в сумерках, Мона стремительным шагом вошла ко мне в спальню. Присев на кровать, она тронула меня за руку. Кажется, это был первый раз, когда она вообще ко мне прикоснулась.
— Ты что, не можешь сам дышать? — спросила она. Это прозвучало так, как будто я не могу сам принять ванну.
— Сначала да, не мог, но сейчас мне немного лучше.
— Хорошо.
Она встала с постели.
— Если бы тебе грозила смерть от укусов, это уже бы произошло. Я сейчас вернусь. Только сначала переоденусь.
Когда Мона вернулась, то помогла мне приподняться на кровати и стянула с меня футболку. Жала десятками падали на простыню, и я слышал лопающиеся звуки, как будто кто-то баловался с пузырчатой пленкой.
— Я вытащу жала, а потом протру укусы спиртом. Будет немного больно, но без этого никак.
Иглой она начала осторожно вытаскивать жала, но это оказалось не так и больно — спирт жег куда сильней.
— Надо же, тебя всего искусали! Тебе сильно повезло. А теперь ложись и отдыхай.
На следующее утро я услышал, как она снова входит в мою комнату.
— Вот тебе тосты и горячее молоко, — сказала Мона своим обычным бесстрастным тоном. — Лежи в кровати, вечером принесу тебе суп.
Помимо этих двух приемов пищи, я ни разу даже не пошевелился. Сэм и Салли приходили проведать меня, но я едва их слышал. На четвертый день постельного режима я потихоньку начал видеть и набрался сил, чтобы подняться с кровати.
Когда я спустился в кухню, Мона взглянула на меня со своей обычной натянутой улыбкой.
— Зрение у тебя ни к черту, слух тоже, ты тощий, с дислексией и не особо сообразительный, зато на редкость живучий! Все с тобой будет в порядке.
Это были самые добрые слова, когда-либо сказанные ею в мой адрес.
Я записался в старшую школу Уолтера Джонсона, названную в честь знаменитого питчера-правши по кличке «Большой поезд». Здание представляло собой увеличенную и еще более роскошную версию школы Джуниор-Хай. Но за пару дней до начала занятий у отца Моны случился новый инфаркт, тяжелей предыдущего, и у нас опять состоялось семейное собрание в гостиной. Мона сказала, что послезавтра мы все вместе едем в Хаттерас.
— В первый месяц в школе все равно ничему не учат, — добавила она.
— Да о чем вы говорите? — возмутился я. — Может, если я начну вместе со всеми, то еще смогу как-то нагнать! Но если пропущу целый месяц, мне это точно не светит. И я записался на отбор в школьную команду. Меня могут взять, но я должен быть тут. Так нечестно!
— Ты слишком тощий, чтобы попасть в команду, а даже если попадешь, все равно будешь сидеть на лавке, так что никакой разницы.
— Для вас, может, и никакой, а для меня разница есть. Это мой шанс стать одним из них. Вы не можете опять выдернуть нас из школы на месяц, если не больше.
Мона проигнорировала мои слова, а отец сказал, что решать ей.
Я смотрел на них обоих, горя праведным гневом. Мне хотелось кинуться за дверь, купить билет на автобус и уехать назад в Форт-Дефайнс. Семья Генри или Коницы охотно примут меня. Но отец наверняка явится за мной, да еще и изобьет до полусмерти. От него мне не скрыться.
Когда мы вернулись в Кенсингтон, я пришел в школу Уолтера Джонсона, даже не представляя, чем другие ученики занимались целый месяц. Собственно, я уже начал к этому привыкать. В коридорах сновали веселые, модно одетые подростки, в точности как в Джуниор-Хай, только здесь их было гораздо больше. Мне ужасно хотелось стать таким же, как они, и так же относиться к школе и вообще к жизни.
Секретарша в офисе директора велела мне идти к завучу.
— У нас нет твоего полного аттестата за прошлый год, — сказала завуч, заглянув в папку с моими бумагами. — Где все остальное?
— Мы часть года жили в Форт-Дефайнс, вам должны были переслать мои оценки оттуда.
Это была ложь. Я не сообщил руководству школы Уиндоу-Рок, куда отправить мои документы.
— Может, они перепутали адрес?
Она снова пролистала бумаги в папке.
— Из Форт-Дефайнс у нас ничего нет. Но ты не можешь посещать нашу школу, если аттестат не полный.
— Мы часто переезжали, это уже не в первый раз. Но я перешел в девятый, честное слово! Я закончил восьмой класс в Кенсингтон-Джуниор-Хай.
— Занятия начались почти пять недель назад. Где ты был?
— Нам пришлось поехать в Северную Каролину. У отца моей мачехи случился инфаркт, родители велели, чтобы я ехал с ними и помогал. Мы уже были там прошлой зимой, после его первого инфаркта. По-моему, родители не понимают, как мне важно посещать школу. На всякий случай у меня есть от мачехи письмо.
Но завуч письма не взяла. Я так и не понял, приняла она мое объяснение или просто не придумала, как от меня отделаться, но в конце концов она выдала мне расписание и отправила в класс.
Естественно, справляться с материалом я не мог. Дислексия и стремительно ухудшающееся зрение дополнительно осложняли ситуацию. По всем предметам мне ставили тройки с минусом. Похоже, учителя махнули на меня рукой.
Я перемещался из класса в класс, ничего не делая, пока остальные взрослели и упорно трудились, чтобы получать хорошие оценки. Хуже меня учились только подростки-наркоманы. На них тоже никто не обращал внимания. И родители, и школа пустили ситуацию на самотек. Ученикам был открыт доступ в курилку, и они могли уезжать из школы прямо во время уроков — годился любой предлог. Многие тут курили марихуану. Так что мне легко удавалось оставаться незамеченным.
Глава 40
Как-то в октябре, субботним утром, отец взял нас с Сэмом за покупками. Возвращаясь домой, мы остановились возле почты, и отец вышел оттуда с двумя коричневыми свертками, которые бросил в багажник. Это были поставки от его новых «камрадов».
Очень скоро он вернулся к своим воровским операциям. Когда Сэма не было в машине, отец кое-что рассказывал мне о криминальных делишках, которые затеял в Западной Виргинии. Он больше не просил стоять на стреме, но я знал о посылках и мог догадаться, куда он порой пропадает на длительное время.
Когда мы на нашем новеньком универсале «Форд Кантри Сквайр» въехали к нам во двор, то увидели плачущую Салли — под глазом у нее был синяк, а нижняя губа распухла. Картонный прилавок, с которого она торговала лимонадом, лежал перевернутый; бумажные стаканчики рассыпались по траве.
— Что тут, черт побери, стряслось? — спросил отец.
— Мальчишка из дома напротив ехал на велосипеде и сбил мой прилавок, — всхлипывая, начала она. — Потом зашвырнул мой велосипед в реку, а когда я попыталась ему помешать, ударил меня.
Сэм выловил ее велосипед, а я поставил на место прилавок, собрал стаканчики и поднял с земли пустой пластиковый кувшин. Отец завернул в салфетку лед и приложил ей к нижней губе. Как мог соседский мальчишка ударить беззащитную девочку? Мы с Сэмом всякое вытворяли, но ни один из нас не был способен на такое.
Мы с отцом и Сэмом пошли к соседям через дорогу. Дверь нам открыл очкастый толстяк в пиджаке с галстуком. Он был одет слишком нарядно для выходного дня.
— Я Джон Стардивант, — прищурился он, — а вы кем изволите быть?
— Я изволю быть Терстоном Кроу, вашим соседом напротив, который хочет знать, что вы собираетесь делать с вашим сынком-поганцем. Он напал на мою дочь, перевернул ей прилавок с лимонадом, забросил в ручей велосипед и избил ее.
— Думаю, вы ошибаетесь, сэр, — елейно произнес толстяк. — Пожалуйста, подождите здесь, мне нужно опросить моего сына.
Кто, черт побери, мог использовать слово «опросить»? Я услышал его только сейчас, но сразу сообразил, что этот претенциозный идиот собирается узнать версию сына относительно случившегося. Отец несколько раз повторил «опросить» себе под нос, морщась все сильней и сильней.
Наконец толстяк вернулся.
— Прощу прощения, сэр, но вы заблуждаетесь. Мой сын утверждает, что сегодня утром проезжал мимо вашего дома на велосипеде и случайно наехал на стакан с лимонадом. Мне очень жаль, но это же мальчишки — вам ли не знать! Он ни в коем случае не переворачивал прилавок вашей дочери и не бросал в ручей ее велосипед, и уж совершенно точно ее не бил. Больше он никогда себе такого не позволит. Желаю хорошего дня.
С этими словами он захлопнул перед нами дверь.