— Никто не должен узнать, что было в багажнике той машины, — предупредил меня он. — Ты меня понимаешь, сукин ты сын?
Если полиция нас остановит, им хватит одного взгляда на отца, чтобы отправить нас в тюрьму. Моя жизнь будет кончена. Сколько лет дают за такое?
Спустя полмили деревья стали реже, сменившись кустами. «Шевроле» остановился перед каким-то заброшенным зданием. В темноте мне был виден лишь его прямоугольный силуэт.
— Слушай внимательно, — заговорил отец. — Если что-то покажется тебе подозрительным — машина подъедет или кто-то пройдет, — моргни фарами три раза. Ты знаешь, чего я от тебя хочу. Нам надо каких-то пятнадцать минут, чтобы со всем закончить.
Двое мужчин вылезли из «Шевроле» и открыли багажник. Отец светил им фонариком; они вытащили оттуда мертвое тело, завернутое в черную пленку. Длиной футов в шесть, оно казалось очень неповоротливым; им стоило большого труда протащить его через густой кустарник. Отец достал из багажника две лопаты и последовал за ними.
В груди у меня похолодело. Я открыл дверь «Рамблера», и меня вырвало — в точности как тогда, когда я увидел обезглавленный труп неподалеку от «Навахо-Инн». Трясясь всем телом, я каждую секунду поворачивал голову, чтобы убедиться, что поблизости никого нет. Что случится, если кто-нибудь появится? Мы же тут совсем одни.
Не пройдя и сотни футов, те трое разделились: один стал светить фонариком, а двое других копать. Я не мог разглядеть, который из них мой отец. Они менялись местами, но двое всегда копали, а один держал фонарь.
Когда они вышли из кустов, то побросали лопаты обратно в багажник. Двое уселись в «Шевроле», а отец поспешил к моей машине.
— Езжай, только не слишком быстро, — приказал он.
Дорога была такая узкая, что я с трудом развернулся и едва не угодил одним колесом в канаву. «Шевроле» следовал за нами до конца проселка. Отец сказал мне сворачивать направо и выезжать на главное шоссе. Те двое при первой возможности свернули налево, и вскоре огни их фар растаяли в темноте.
Долгое время мы ехали молча. Я продолжал дрожать и обливаться потом; даже ладони у меня стали скользкими. Внезапно отец ткнул пальцем в закусочную на обочине дороги:
— Гляди, надо заехать перекусить!
Девушка в окошке не обратила на нас никакого внимания — просто приняла заказ и сунула мне пакет с едой и напитками. Отец вытащил свой бургер и жареную картошку и принялся с аппетитом есть, словно закапывать трупы было для него обычным делом. Я не мог проглотить ни кусочка.
Выехав обратно на шоссе, я спросил:
— Ты что, убил кого-то?
Ответ был очевиден, но я хотел услышать это от него.
— Тебе-то какая разница?
— Большая, потому что если убил, то я знаю о преступлении и потому тоже виновен, как и ты. А еще я помог тебе спрятать труп и скрыться.
— Тебя этому научили на твоих идиотских лекциях в университете, да? Выглядит так, будто ты понимаешь, о чем говоришь. Но на самом деле ни черта ты не понимаешь в реальной жизни, мальчишка.
— Не надо учиться в университете, чтобы знать, что такое убийство и что такое соучастие в нем.
Руки у меня ныли от того, с какой силой я сжимал руль, а в голове звенело, словно меня ударили.
Он никогда не отвечал на вопросы прямо, не пытаясь в чем-нибудь меня обвинить. И это всегда срабатывало. До настоящего момента.
— Так ты убил или нет?
— Я тебе давно говорил, мир несправедливый. Настоящие убийцы — это полицейские и правительство.
— О чем ты вообще? Убийство есть убийство!
— Брось эту напыщенную чушь! Худшие убийцы в мире сидят на должностях, о которых ты можешь только мечтать. Любой заключенный в Сан-Квентине лучше охранников, которые его там держат. Законные убийцы куда опасней, чем незаконные. И чтобы ты знал — никто не совершает добрых поступков, если не ждет платы за них. Никто никого не любит. Добро пожаловать в реальный мир! Люди изображают любовь по самым разным причинам — ради секса, денег или безопасности. Любовь, как и религия, это сказочка для идиотов.
— Неужели твой мир правда такой ужасный?
— Да, и твой тоже.
Нет, мой мир был совсем другим.
— А как насчет людей, которые делают добрые дела и не ждут за это благодарности?
— Ты дурак, если считаешь, что они ничего не ждут. Никто никому не станет помогать за просто так.
— Серьезно? И что полагается за помощь в сокрытии убийства?
Остаток пути мы проехали в молчании и подрулили к отцовскому дому уже за полночь. Я открыл багажник, и отец вытащил оттуда окровавленный вещмешок. Как отреагирует Каролина, когда он войдет в дверь?
Собрав все свое мужество в кулак и пытаясь унять дрожь, я поглядел отцу в лицо в свете уличных фонарей.
— Отец, я никогда больше не совершу ничего незаконного или аморального ради тебя. Если бы сегодня нас поймали, вся моя жизнь пошла бы прахом.
— Если ты мне понадобишься, я тебе позвоню и ты примчишься, как обычно.
— Нет.
— Черт побери, да!
Глядя, как он идет к дому, я дал себе торжественную клятву — я посвящу свою жизнь тому, чтобы доказать, как он ошибся на мой счет. Я стану его полной противоположностью.
Часть пятая. Кэпитол-Хилл, 1975
Мой отец в день освобождения из тюрьмы Сан-Квентин, 1951.
Глава 49
За несколько лет, что я подрабатывал кэдди в гольф-клубе «Бёрнинг-Три», мне выпало повстречаться со многими сенаторами, президентами, послами и генералами, и я ловил каждое их слово. Приближался выпускной, и я надеялся, что мне удастся устроиться на работу у одного из них.
Благодаря близости к сильным мира сего передо мной открылось окно в мир, никак не связанный с моей личной ситуацией. Я начал много читать о Конгрессе, а в университете записался на курс политологии. Уже в первый свой год в колледже я не только прочитывал всю литературу по спискам и много дополнительных книг, но проглатывал также «Вашингтон пост», «Нью-Йорк таймс», «Уолл-стрит джорнал» и другие издания, связанные с политикой.
Профессия, некогда казавшаяся мне бесполезной, теперь очень привлекала меня. Я стал понимать, что навахо оказались жертвами несправедливой политической системы, а те, кто пытался им помочь, просто не представляли, как это сделать. Эти несведущие «слуги народа» напоминали мне жителей Восточного побережья, которые приезжали в резервацию, чтобы проникнуться истинным индейским духом, прикоснуться к Матери-Земле и Отцу-Небу, но оказывалось, что навахо живут в нищете, какую ожидаешь видеть разве что в странах третьего мира, и без всякой надежды на будущее. Они торопились оттуда уехать и никогда больше не возвращались.
Я рос в ненависти к Бюро по делам индейцев. Бюрократы контролировали все аспекты жизни навахо, отобрав у них свободу под тем предлогом, что лучше знают, как позаботиться о них. На самом деле все было наоборот. Наверняка существовал какой-то способ все исправить.
Больше всего тут повлиял на меня мистер Эшкрофт. Во время наших долгих вечерних бесед на индейском рынке он рассказывал мне о навахо: как их перебили, словно скот, во время Долгого пути — я уже знал об этом от Эвелин. Он говорил, что, когда навахо разрешили вернуться на их священные земли, правительство отобрало у них овец, главный источник дохода, и сожгло в ямах, а индейцы стояли вокруг и плакали. БДИ утверждало, что от овец пришлось избавиться, чтобы избежать эрозии почвы, но на самом деле следовало просто отдать навахо их законную территорию, и проблема решилась бы сама собой.
Белое правительство отняло у навахо средства к существованию и человеческое достоинство, дав взамен лишь пособия да безработицу.
— Будь осторожен с тем, что тебе дается, — говорил мистер Эшкрофт. — Именно так ты попадаешь в зависимость от своих хозяев.
Он был совершенно прав. Его рассказы помогли мне понять, почему у индейцев всегда такие печальные лица. Законы нисколько не помогали народу навахо.
Другим вопиющим примером лицемерия на государственном уровне было регулирование употребления алкоголя. Политики и бюрократы делали вид, что борются с алкоголизмом, но в то же время несовершеннолетние в резервациях потребляли спиртное наравне с взрослыми. Для них были готовы тюремные камеры и фургоны, подбиравшие пьяных на улице. Но потом их выпускали — как раз вовремя, чтобы мы с Сэмом забросали их «вишневыми бомбами». Как говорил отец, «половина докторов наук в Америке изучает алкоголизм у индейцев, но ничего не меняется, потому что никому нет дела. Правительству нужны только доходы от налогов».
Складывалось впечатление, что от вмешательства государства становится только хуже. Я хотел это изменить.
В мае 1975 года, в возрасте двадцати двух лет, я закончил Университет Мэриленда. Я намеренно не пригласил никого на церемонию, опасаясь, что отец опять закатит сцену — может, даже явится вместе с Каролиной. Лонни пришла, хоть я и не говорил ей, где состоится вручение дипломов. Она крепко меня обняла и подарила роскошную ручку «Кросс» в красивой коробке.
— Я горжусь тобой, Дэвид, — сказала сестра.
Я отклонил ее приглашение на ужин, сказав, что работаю вечером в гольф-клубе.
После того как Лонни уехала, я еще долго стоял на газоне перед Коул-Филд-Хаусом, возле футбольного поля. С тяжелым сердцем я смотрел на своих однокашников в мантиях и шапочках, в окружении родных. Молли, которая в тот день тоже получила диплом, заметила меня в толпе, подбежала, встала на цыпочки и поцеловала. На мгновение я почувствовал себя счастливым.
После того как я помог отцу спрятать труп, я старался не разговаривать с ней и всячески ее избегал. Но она не сдавалась. Взяв за руку, она подвела меня к своей семье и познакомила с братом и сестрой. Ее мама пригласила меня на ужин, постаравшись преподнести все так, будто она не знает, что больше мне некуда идти.
— Хм… спасибо, — ответил я. — Но нет, не получится.
Я оборвал разговор и отошел в сторону, смешавшись с толпой. Молли последовала за мной. Отойдя на достаточное расстояние, чтобы ее родные нас не слышали, она сказала: