— Мне жаль тебя, Дэвид.
В ее ласковых глазах промелькнуло разочарование.
— Я люблю тебя, но ты никого к себе не подпускаешь. Позволь мне узнать тебя настоящего, и ты удивишься, потому что я не перестану тебя любить.
— Это невозможно. Я не заслуживаю твоей любви, хотя очень люблю тебя. Наверняка ты найдешь кого-то лучше меня.
И я ушел от Молли — в последний раз. Мне нечего было ей предложить.
На парковке перед общежитием братства я ненадолго задержался, глядя на особняк, служивший мне домом последние три года. Потом уселся в «Рамблер», где лежала моя одежда и немногочисленные пожитки, легко уместившиеся в багажнике и на заднем сиденье. Я мог остаться и ночевать в пустом здании все лето, если потребуется, но остальные члены братства уже разъехались.
В гольф-клубе в тот вечер я обслуживал партию из восемнадцати лунок с четырьмя игроками. Видимо, я выглядел совсем потерянным, потому что после игры один из них, седоволосый и представительный, спросил:
— Молодой человек, что у вас случилось?
— Несколько часов назад я получил диплом университета Мэриленда.
Я попытался придать голосу уверенности, но едва выдавил эти слова.
— Так почему же вы не отмечаете это потрясающее событие со своей семьей?
Я опустил глаза.
— Они не смогли приехать.
— Очень жаль!
И он протянул мне двадцатидолларовую бумажку.
Через несколько дней после выпуска я снял себе крошечную дешевую квартирку и снова стал работать на стройке. Каждое утро я пробегал десять миль, чтобы не потерять форму. Как только мне удалось скопить достаточно денег на костюм и строгие ботинки, я начал искать себе должность начального уровня на Капитолийском холме. Я планировал устроиться на работу к кому-нибудь из членов Конгресса, но конкуренция была жесткой — большинство моих соперников закончили университеты из Лиги Плюща, прошли престижные стажировки и обладали связями, открывающими любые двери. Меня же никто не хотел нанимать.
Потом, одним сентябрьским утром, мне вдруг позвонил отец.
— Если сейчас же поедешь в Библиотеку Конгресса, получишь должность младшего секретаря в почтовом отделении.
Каким-то неведомым образом отец годы назад свел знакомство с сыном сенатора от Нью-Мехико Джо Монтойи и проводил много времени у сенатора дома. Когда он узнал, что поведение сынка внушает Монтойе опасения, то, как обычно, воспользовался ситуацией: отец пообещал, что не допустит упоминаний о проделках того в прессе, если сенатор устроит его на работу в Комитет по окружающей среде и общественным проектам. Только мой отец мог, начав с тюрьмы строгого режима, дослужиться до престижной должности в Сенате. Он с гордостью рассказывал всем вокруг, что сенатор впервые нанял на работу индейца-чероки.
Благодаря отцовским связям я получил должность в Библиотеке Конгресса и на следующий день приступил к работе. Хотя я просто разносил книги по кабинетам конгрессменов, а по выходным продолжал подрабатывать кэдди, чтобы оплачивать счета, теперь я находился через дорогу от Капитолия и имел возможность читать, размышлять и планировать. Мало того, у меня был доступ к читальному залу Конгресса и ко всем газетам, издававшимся в стране.
У меня появилась даже собственная доставка — клерки приносили мне газеты по запросу.
Палата представителей и Сенат располагаются рядом, на большом Капитолийском холме, поэтому отец регулярно приглашал меня пообедать с ним. Поведение его изменилось — как в Альбукерке, когда он начал работать в «Вудмен-страховании». Раздуваясь от гордости, он хвастался тем, что принимает участие в разработке законов об использовании воды и регулярно встречается с сенатором Джо Байденом и вице-президентом Нельсоном Рокфеллером. Изменился и отцовский гардероб: теперь он носил костюмы с галстуком-шнурком и бирюзовые кольца, подчеркивая свою принадлежность к народу чероки.
Как-то раз, за ленчем в сенатском кафетерии, отец сообщил мне:
— Я теперь бегаю с Кассиусом Клэем.
— Ты имеешь в виду Мохаммеда Али? Как тебе это удалось?
Его слова больше походили на очередную дурацкую ложь.
Он впился зубами в свой сэндвич с томатами и ветчиной.
— Я не зову его мусульманским именем. Клэй и его охранники бегают в лесу возле моего дома по утрам. Он тренируется в отеле неподалеку. В следующем месяце у него турнир на звание чемпиона мира в тяжелом весе в Лэндовере, штат Мэриленд, и я собираюсь преподать этому ублюдку хороший урок.
— О чем ты говоришь? — спросил я, думая, что отец шутит. Не мог же он всерьез считать, что представляет угрозу для Мохаммеда Али.
— Каждое утро я дожидаюсь, пока этот прохвост и его жирные телохранители пробегут мимо меня. А потом мчусь за ними по лесу и кричу, чтобы Клэй попытался меня догнать. Он бегает, опустив голову, и не обращает на меня внимания. Я его обгоняю в два счета. Машу в воздухе кулаком и кричу: «Я тебя заставлю драться со мной! Что, боишься, курицын сын?»
Неужели отец действительно настолько наивный?
— Ты что, правда надеешься, что он станет драться с тобой?
— Ну раз он такой великий чемпион, почему бы ему меня не догнать и не сразиться?
— Потому что по утрам он бегает, чтобы расслабиться, перед тем как приступить к спаррингам и тренировкам. Зачем ему догонять какого-то постороннего и драться с ним? Он для этого и обзавелся телохранителями — чтобы разные придурки его не доставали.
Я затолкал в рот последний ломтик картошки фри, рассчитывая, что отец рассмеется, но он уставился на меня выпученными глазами, скривив рот.
Отец продолжал свои преследования еще целый месяц, прячась в разных частях леса и надеясь раздразнить Али. Каждый раз телохранители привычно устраняли его с дороги. Мохаммеду Али удалось победить Джимми Янга и сохранить свой чемпионский титул, несмотря на угрозы Терстона Кроу разделаться с ним.
Глава 50
Джо Монтойя, отцовский босс, был сенатором или конгрессменом большую часть моей жизни. Я помнил, как читал о нем в газетах, которые развозил, — он считался яркой звездой на политическом небосклоне. Но в начале 1970-х начали ходить слухи о его финансовых махинациях, коррупции и скандалах. Перед выборами 1976-го ведущие газеты в Нью-Мехико писали, что его ждет неизбежный провал.
Отца это нисколько не смутило, и он записался в предвыборный штаб, где проработал последние две недели до голосования. Я взял отгулы, чтобы помогать. Я жалел отца, понимая, что если сенатор проиграет, это положит конец его политической карьере, а в моих глазах другого исхода и быть не могло. Сидя вместе с отцом в помещении штаба в Санта-Фе, я обзванивал избирателей, призывая голосовать за Монтойю.
В день выборов победу одержал малоизвестный оппонент Монтойи от республиканцев, бывший астронавт. В штабе все плакали, пили и обнимались чуть ли не до утра. Отец сказал остальным не волноваться — другие конгрессмены-демократы охотно их наймут. Пока мы вместе ехали назад в Вашингтон, отец то изрыгал проклятия в адрес богомерзкой республиканской партии, где собрались одни сукины дети, то с преувеличенным оптимизмом строил планы на будущее, в котором рассчитывал преуспеть благодаря связям с влиятельными членами Сената и даже самим президентом Джимми Картером, знакомым ему по избирательной кампании.
Но никто не захотел взять его на работу. Ни один сенатор-демократ, ни одна группа лоббистов отца не наняли. Сенаторы, их рабочие группы и лобби избегали его. Ему был преподан самый тяжелый в политике урок: никто не станет общаться с проигравшим. Отец зарегистрировался как безработный и редко выходил из своего дома. Если он мне и звонил, то только пьяным, и все время проклинал республиканскую партию. Несколько раз я спрашивал, какие у него планы, но он тут же возвращался к своим жалобам на провал Монтойи.
Новые члены Конгресса набирали себе персонал, и я пустился на поиски нового места. Перед очередным собеседованием я прочитывал все, что относилось к будущей работе. Раз за разом мне отказывали, но потом мне выпал шанс побеседовать с конгрессменом от штата Миссури, Томом Коулменом.
— Только начальник моего предвыборного штаба и моя жена знают обо мне столько, сколько вы, — сказал он. — Вы приняты.
Его предшественник погиб в авиакатастрофе тем летом, поэтому конгрессмен Коулмен занял должность сразу после выборов, а я приступил к работе у него в начале декабря. Мне предстояло отвечать на входящую почту — самая низкая должность в политике, — но надо было с чего-то начинать.
Отец позвонил мне сказать, что побеседовал с Монтойей.
— Я напомнил, что всегда был верен ему, трудился не покладая рук и вел его избирательную кампанию, — рассказывал он. — Теперь он должен отплатить мне услугой за услугу и устроить на хорошее место.
Здоровье бывшего сенатора стремительно ухудшалось — провал на выборах сильно сказался на нем. Он продержался на своей должности сорок лет, а теперь вдруг остался один, без поддержки, и стал объектом насмешек на Капитолийском холме.
— Терстон, я ничем не могу тебе помочь, — ответил Монтойя. — Я никому не могу помочь, даже самому себе. Если помнишь, я и так постарался ради тебя, когда ввел в состав комитета. Мы проиграли. Теперь выкручивайся сам.
Я услышал, как отец ударил кулаком по столу.
— Что за трусливый, увертливый подонок! — воскликнул он.
— Что ты собираешься делать? — спросил я.
— А что, по-твоему, я должен делать? Я собираюсь прикончить этого ублюдка, и ты мне в этом поможешь.
Он бросил трубку.
Мне немедленно вспомнилась Западная Виргиния, и я весь покрылся потом. Откинувшись на спинку стула, я сделал несколько глубоких вдохов, чтобы немного успокоиться. В таком состоянии отец был способен на что угодно. Но вряд ли ему удастся осуществить свой опасный замысел без сообщника и без алиби — в моем лице, — поэтому я решил ничего не предпринимать, если он сам не поднимет этот вопрос.
Как-то после обеда, несколько дней спустя, я вернулся на работу после короткой отлучки и услышал, что у меня звонит