телефон.
— Где ты шлялся? — рявкнул отец. — Ты вообще бываешь на месте?
Проигнорировав его слова, я спросил:
— Что случилось?
— Встречаемся в субботу утром, в семь часов, возле кафе «Айхоп» на Ривердейл-роуд. Ты понял, о каком кафе речь?
— Да, — ответил я.
Отец снова бросил трубку.
Я застонал. Ясно, что речь пойдет о Монтойе.
Когда я явился в кафе, отец сидел в отдельной кабинке в дальнем конце и поедал омлет.
— Почему опаздываешь?
Он откусил огромный кусок тоста с джемом.
— Сейчас без четверти семь. Я на пятнадцать минут раньше.
— Слушай меня внимательно. Я собираюсь убить этого чертова мексиканского придурка. И ты мне поможешь.
Он ткнул в мою сторону вилкой.
— Ты не мог бы говорить потише?
Я обвел глазами ресторан. По счастью, рядом никого не было.
— Сенатор слишком занят, чтобы сделать ради меня пару звонков, но он не был так занят, когда придумывал свои схемы — как красть миллионы долларов и не платить с них налоги. Он получит по заслугам. Мы с тобой разделаемся с этим ублюдком.
— Отец, сенатор проиграл. Такое случается. Он не может тебе помочь, поэтому оставь его в покое.
— Тебя наняла партия, которая лишила меня работы. И теперь ты смотришь на отца сверху вниз и проповедуешь тут, как будто знаешь все на свете.
— Нет. И я не стану тебе помогать. Ни за что. Забудь об этом. Я говорил серьезно тогда, когда мы вернулись из Западной Виргинии.
— Да черт побери, я тебя даже не слушал! Мой план сработает, но ты должен принять в нем участие. Как делал всегда. Я позвоню сенатору и извинюсь за то, что накричал на него. Совру, что моя машина в мастерской, и попрошу заехать за мной. Никто не будет знать, что в тот день мы уехали вместе. Ты последуешь за нами на своей машине, так, чтобы он не заметил. Мы уедем за город, потолкуем и проясним все недомолвки. А потом я его убью и брошу в багажник его машины. Спрячем ее где-нибудь в лесу. Ты меня заберешь там, где я тебе скажу. Когда полиция найдет в багажнике труп, никто не будет знать, чьих это рук дело. Ты станешь моим алиби.
Я вытащил из кармана пару долларов и бросил их на стол.
— Я не собираюсь в этом участвовать. Мало того, я позвоню его жене и сообщу, что ты придумал. Если с ним что-нибудь случится, я пойду в полицию.
Я поднялся из-за стола и пошел к выходу.
— А ну, вернись, черт тебя подери! — выкрикнул отец мне вслед.
Прошла неделя или две, прежде чем он позвонил мне снова.
— Вечером нам надо встретиться, — сказал отец в трубку, — мне надо с кем-то поговорить, а ты — единственный, кому я могу доверять.
В один момент он мог обозвать меня предателем, а в следующий — объявить своим верным сторонником. Это был верный признак того, что ему от меня что-то нужно.
— Что случилось на этот раз? — спросил я. Он что, все-таки убил Монтойю?
— Много всего. Встречаемся в «Айхоп» в восемь часов.
Кафе было почти пустое. Отец сидел в той же кабинке и доедал свой ужин, когда я присоединился к нему. Он посмотрел на меня и натянуто улыбнулся.
— Что происходит? — спросил я.
— Вчера около пяти я завез Каролину в Монтгомери-Молл в Бетесде. Обещал вернуться за ней в семь. Прождал почти час на парковке, потом пошел искать по магазинам, но ее нигде не было.
Я немного расслабился — похоже, дело не в Монтойе. Однако все выглядело достаточно серьезно. Каролина никого не знала в Бетесде, да и во всем округе Колумбия тоже.
— В конце концов я бросил искать и поехал домой. Стоило мне открыть дверь, как позвонили из полицейского управления округа Монтгомери — сказали приезжать и забирать ее. Они пытались до меня дозвониться целый час. Каролину поймали на воровстве — она стащила украшений на пять тысяч долларов.
— Боже мой! И как все прошло в полиции?
— Нормально. Ничего особенного. Они согласились снять все обвинения, если она вернется в резервацию.
— Как ты думаешь, почему она так поступила?
— В последнее время она странно себя вела, наверное, скучала по дому. А я часто уезжал. Она сильно расстраивалась, когда я говорил по телефону и обсуждал свои дела. Наверное, подслушивала.
— Ты рад, что ей пришлось уехать?
— Пожалуй, — ответил он. — Я позвонил Моне и сказал, что переезжаю к ней в субботу.
Я охнул, представив себе этот разговор.
— И что она?
— Я сказал, что мы не будем вспоминать прошлые три года, что я буду приходить и уходить, когда мне вздумается, и что она должна быть готова к десяти утра и помочь мне разбирать вещи. Она согласилась.
Вот так вот просто он вернулся к своей бывшей.
Пока отец заново обживался у Моны, я разорвал очередные свои отношения. Со времен Молли ничего не изменилось. Стоило мне с кем-нибудь сблизиться, как я начинал намеренно опаздывать на свидания, вести себя равнодушно и придумывать предлоги, чтобы скорей разойтись. Но стоило мне остаться одному, как я жалел о своих поступках, хоть и недостаточно, чтобы что-то изменить. В глубине души я боялся, что правда выплывет наружу — мой отец преступник, я был его сообщником, и, словно этого недостаточно, собственная мать меня не любит. Я никогда не смогу быть честным с девушкой и познакомить ее со своей семьей.
Мои немногочисленные знакомые женского пола и многие члены братства уговаривали меня еще раз попытаться помириться с мамой, настаивая, что причина всех моих проблем с женщинами — плохие отношения с ней. Если я выслушаю ее версию истории, говорили они, мы, возможно, сумеем начать все сначала.
— Каждая мать любит своих детей, ты же это понимаешь! И желает им только лучшего. Так всегда бывает.
Хотя они многого не знали о моей семье, я поддался их оптимизму и в мае, прямо перед Днем матери, взял неделю отпуска, чтобы съездить в Альбукерке. Наверняка мама, увидев, что я стал взрослым мужчиной, отнесется ко мне по-другому и не будет ставить в вину детские поступки. Она точно захочет мне помочь.
Когда я подъехал к ее дому, машины Уолли во дворе не было — как в прошлый раз. Мама открыла дверь, напряженно улыбнулась мне, а потом скорчила гримасу.
Я приказал себе не обращать на это внимания.
— Можем мы забыть о том, что между нами произошло? — спросил я.
— Если ты хоть раз выслушаешь меня до конца.
— В этот раз я обещаю тебя выслушать и не перебивать.
Мама вздохнула и впустила меня в дом. По короткому коридору я прошел следом за ней на кухню. Джон уже вернулся из школы и смотрел в гостиной телевизор.
— Моя мать меня не любила, а отец не защищал от жестоких старших братьев, — начала она, усевшись за деревянным кухонным столом. — Я любила твоего отца и дождалась его из тюрьмы, но он стал совсем другим, когда вернулся домой. Он постоянно злился на меня, потом начал бить и, хотя у нас были дети, в конце концов бросил. Вы все меня бросили!
Я сидел за столом напротив нее, радуясь, что между нами есть какое-то расстояние. Похоже, ничего не изменилось. Когда я пытался соглашаться с ней, это не помогало. Она продолжала жаловаться, поминая всех своих родных, даже из самого детства.
Я решил сменить тактику.
— А как насчет Уолли и вашего сына? Они любят тебя. Это очевидно. Я могу только надеяться, что и мне когда-нибудь так же повезет.
— Ну, Уолли ведь совсем непривлекательный, ты сам видишь.
Распахнув глаза от удивления, я уставился на нее.
— Какое это имеет значение? Он тебя по-настоящему любит. Разве не это самое главное? Ты должна любить Уолли совсем не за внешность.
Минуту мы посидели в молчании, а потом мама начала снова:
— Твой отец отнял у меня лучшие годы жизни. Он женился на мне, когда я была молодой и красивой. И что я получила взамен?
Она махнула рукой.
— Он даже вас, моих детей, у меня отобрал.
— Мама, если бы он тебя не бросил, у тебя не было бы сейчас ни Уолли, ни вашего сына. Ты легко отделалась, хоть сама этого не понимаешь. Отец наверняка тебя бы убил. Он почти это сделал.
Мама покачала головой.
— Почему ты со мной не остался?
— Я всегда винил себя за то, что не остался с тобой, не пошел против отца и оказался плохим сыном. То, что с тобой случилось, постоянно терзает меня. Но ты ведешь себя так, словно ты — мой ребенок, а я — плохой родитель. Это тоже нечестно.
Губы ее дрогнули.
— Я любила твоего отца. Я хотела, чтобы он позаботился обо мне и о вас, наших детях, чтобы он все исправил, но вы просто попользовались мной, а потом выкинули, как собаку. Даже ты, мой старший сын!
Ее слова били больней отцовского ремня.
— Отец ужасно обращался с тобой. С нами со всеми. Тебе повезло, что ты избавилась от него. Каждый раз, когда я пытаюсь тебе это объяснить, ты винишь меня за то, что он сделал — и что сделал я, будучи ребенком. Почему мы не можем начать с чистого листа?
Она смотрела на меня и ничего не говорила.
Я приехал попросить у нее прощения, но сейчас во мне закипал гнев.
— Тебе никогда не приходило в голову, что ты тоже нас подвела?
Она хлопнула ладонью по столу.
— Никогда не смей со мной так говорить! Это ты заявил в суде, что я плохая мать! Ты рассказал судье про нож. Как ты мог? Нож случайно выскользнул у меня из рук. Ты плохо со мной обошелся. Ты такой же, как твой отец. Ты мог его переубедить, но не стал даже пытаться. Ты говоришь, что тебя мучает совесть, — так вот, поделом!
Мама вскочила со своего стула.
— Уезжай отсюда и никогда больше не возвращайся. Уолли разозлится, что ты расстроил меня.
Мне больше нечего было ей сказать. Разговор был окончен, и не имело смысла затевать новый.
За следующие несколько месяцев я порвал с еще двумя девушками.
Глава 51
Ближе к началу 1978 года, начав работу у конгрессмена Коулмена, я вскоре стал лоббистом сельскохозяйственной торговой ассоциации. У меня появился не только собственный кабинет, но еще и возможность получить магистерскую степень. Без помощи партии я ни за что не смог бы себе позволить учебу в Университете Джорджа Вашингтона. И хотя глаза у меня болели от непрерывного чтения, я знал, что должен закончить учебу, пускай меня и приняли пока с испытательным сроком.