Ощутив внезапный прилив сил, я принял решение действовать — и немедленно. В конце концов, сам тот факт, что я до сих пор жив, уже чудо.
Я приступил к делу сразу после полуночи. Со мной было все, что могло потребоваться: крестовая отвертка, съемник для сердечника клапанов, перочинный нож, картофелина, воронка, клейкая лента и тряпки — в коричневом бумажном пакете, — а еще пятифунтовая упаковка сахара и отцовский пакет с письмами. Погода благоприятствовала мне: дул легкий ветерок, но дождя не ожидалось.
Я остановился в лесу, откуда наблюдал за домом прошлой ночью, чтобы еще раз все проверить. Отцовский «Капри» по-прежнему стоял под навесом, капотом к улице, как он обычно парковался. К счастью, отец выключил все наружное освещение. Фонарь в конце подъездной дорожки позволял ему видеть любое движение, но если я буду достаточно осторожен, то сделаю большую часть работы, двигаясь по теневой стороне.
Оставив свою поклажу в лесу, я подкрался к навесу, спрятался за «Капри» и стал наблюдать за чередой окон на фасаде. Отцовская спальня находилась в задней части дома. Занавесок там не было — они давным-давно рассыпались от старости, а новых он не купил, — поэтому, включи отец свет, я сразу бы увидел. Передняя дверь до того рассохлась, что открывалась с трудом и громко скрипела. Однако если отец поджидал меня за ней с заряженным пистолетом, он мог мгновенно ее распахнуть и выстрелить.
Имелись у меня и другие поводы для опасений. Заднюю часть дома из-под навеса не было видно. Если отец выскочит в заднюю дверь, то добежит до меня за пару секунд и попытается застрелить. Тогда мне конец.
Он без колебаний наставит на меня пистолет. Много лет назад, когда мы жили на Кингстон-роуд, мы как-то раз остались с ним дома одни, и он услышал в подвале какой-то шорох. Отец кинулся вниз по ступеням, крича: «А ну выходи, буду стрелять». Я умолял его остановиться, думая, что там притаился перепуганный подросток, но отец сказал — тот, кто вламывается в чужой дом, заслуживает смерти.
Сбежав в подвал, он разрядил всю обойму своего немецкого «Люгера». Пули рикошетили от цементных стен. Я стоял вверху, ожидая услышать крики. Когда отец поднялся ко мне, то сказал лишь:
— Наверное, подонку удалось сбежать. Жаль, что я до него не добрался.
Я не мог так рисковать — надо было расставить отцу ловушку.
Пригнувшись, я перебежал на задний двор и отыскал там кусок песчаника — размером с номерную табличку на доме, — который отец перевез с собой, когда мы покинули резервацию. Я опустился на колени и осторожно подтащил тяжелый камень к двери, внимательно следя за стеклянной вставкой в дверной панели.
Отец мог в мгновение ока включить свет и пристрелить меня в своей безудержной ярости. Как палач — прямо в лоб.
Я замер на месте, боясь даже моргнуть.
За окном промелькнула какая-то тень. Неужели он? Я распластался на земле и задержал дыхание, лежа лицом в грязи.
Свет не загорелся. В доме было тихо.
Я выдохнул. Похоже, просто померещилось.
Снова встав на колени, я прислонил камень к двери, стараясь действовать бесшумно. Потом убежал назад в лес.
Я вслушивался и всматривался, но ничего не происходило.
Теперь, если отец попытается выскочить через заднюю дверь, камень упадет и наделает массу шума. Вероятнее всего, отец об него споткнется. Так у меня появится время, чтобы скрыться.
Когда я пошевелился, в фасадных окнах мелькнул огонек — он двигался словно в замедленной съемке. Отец что, идет к двери?
Или мне опять мерещится?
Я весь вспотел, и футболка намокла.
Но мне нельзя было терять самообладание — слишком многое поставлено на карту. У меня в голове промелькнула сцена с гонками в Уиндоу-Рок, а потом с Человеком-Опросом. Я прошел прекрасную подготовку. При других обстоятельствах мы посмеялись бы над бедолагой, которому предстояло испытать на себе гнев семьи Кроу.
С бумажным мешком в руках я вернулся под навес, где стоял «Капри», и еще раз окинул взглядом окна. Сердце у меня колотилось так, что я боялся, как бы отец не услышал.
Выждав пару минут, я взялся за дело.
Я срезал излишки с картофелины, чтобы она могла пролезть в выхлопную трубу, и затолкал ее туда, а потом стер следы тряпкой и затолкал кожуру себе в карман. Бросив еще один взгляд на окна, я подобрался к водительской стороне и снял колпачки с клапанов. Съемником я выкрутил сердечники — это надо было делать медленно, чтобы клапаны не свистели. Потом вернул на место колпачки — так никто не заметит, что с колесами что-то делали.
Теперь номера. Спрятавшись под машиной, я подлез к переднему бамперу и отвинтил табличку, а потом повторил то же самое сзади. Вернувшись в лес, я затолкал оба номера под соседскую поленницу. Пройдут годы, прежде чем кто-нибудь их найдет.
Я взял пятифунтовую пачку сахара и пакет с письмами, после чего еще раз оглядел дом. Ничего — только неяркий уличный свет.
На этот раз, подобравшись к машине, я открыл бензобак, расположенный с водительской стороны. Сняв крышку, я вставил в него воронку и высыпал весь сахар внутрь. Потом завинтил крышку обратно, чтобы отец ничего не заметил.
Оставалась последняя, самая главная часть.
Пригнувшись, я сделал несколько глубоких вдохов и подошел к машине спереди. Я решил затолкать письма под «дворники», по всей ширине лобового стекла.
Отец мог легко заметить меня.
Но в доме было тихо.
Последним я приклеил отцовское «признание» прямо по центру, чтобы его было видно издалека. Написанные красным слова просматривались даже в тусклом ночном свете.
Спрятавшись в лесу, я представил, как разъярится отец, когда найдет письмо и прочтет, что в нем. Когда он распечатает остальные, то поймет, что его могут поймать. Мне даже захотелось остаться там и посмотреть, как все будет.
Проскользнув между деревьями, я добежал до моей машины и кружным путем поехал к себе в отель.
Я снова чувствовал себя невидимым и всесильным.
После нескольких часов беспокойного сна я позвонил Салли.
— С тобой скоро свяжется отец, он будет в ярости. Спросит, говорила ли ты со мной. Скажи ему, что нет.
Я потер глаза, пытаясь стряхнуть с себя усталость.
— А он не подумает, что я проболталась?
— Это сейчас неважно. Отца необходимо остановить. Я сделал все, что надо. Он будет зол, но больше на меня. И какое-то время не сможет пользоваться своей машиной.
Я подумал о письмах — особенно о том, что приклеил к лобовому стеклу, и ухмыльнулся.
— В любом случае он не скоро поедет в Хаттерас.
— А что мне делать, если он явится сюда и нападет на меня?
Салли тихонько заплакала.
— Он может тебе угрожать, но нападать не станет.
Я с трудом сглотнул.
— Его плану разделаться с Моной пришел конец. Однако в другом он преуспел — я увольняюсь с работы.
— Но почему? Что ты сделал?
— Я предал его — по крайней мере, он так считает. Я поднялся выше его по службе и отказался быть сообщником его преступлений. Он жаждет мести.
Мой голос дрогнул при мысли о том, что отец может убить меня просто за то, что я решил жить собственной жизнью.
— Он знал, что ты мне позвонишь, и ожидал, что я попадусь в его ловушку. Он ведь так нас и растил. Он уже нанес моей репутации непоправимый ущерб — ну или вскоре нанесет.
— Какое-то безумие! Я не понимаю, о чем ты говоришь, братишка!
— Может, это кажется безумием со стороны, но я знаю, что задумал отец. Он не сможет разделаться с Моной без твоей помощи. А ты не собираешься ему помогать. Но если бы ты согласилась и он вышел бы сухим из воды, то шантажировал бы тебя всю оставшуюся жизнь. Он — слабый человек, который манипулирует другими, заставляя их делать за него грязную работу. Не позволяй ему больше контролировать тебя. Это главное, что ты должна усвоить.
— Но все-таки, что ты сделал, чтобы его остановить?
— Вспомнил все то, чему он меня научил.
Глава 54
Я принял душ и снова отпросился с работы, сославшись на мигрень — на этот раз настоящую. Позавтракав в шумной гостиничной столовой, я поехал куда глаза глядят, стараясь держаться подальше от Бетесде. В уме у меня разворачивались всевозможные сценарии развития событий.
Мое начальство не будет возражать против увольнения. Да и с чего бы? У них имеется множество одаренных кандидатов, лучше годящихся для государственной службы. Увольнение положит конец моей карьере в Вашингтоне — никто на такое не пойдет без веской причины. В политическом мире отказ от такого места означал полную потерю лица и репутации. Отец на то и рассчитывал — а еще что я окажусь достаточно глуп, чтобы помчаться за ним в Хаттерас.
Когда он нанесет ответный удар? Прямо сейчас? Или выждет, чтобы застать меня врасплох? Что, если он и мне повредит тормоза, или подкараулит где-нибудь в темном углу, или договорится с сообщником, чтобы тот со мной покончил? С учетом его прошлого это было весьма вероятно.
Куда мне уехать, чтобы спрятаться от него? Сначала мне пришло в голову, что Аризона будет хорошим решением, но чем больше я об этом думал, тем абсурдней казалось мне такое бегство. Мое образование, связи, опыт работы были связаны с правительством и политикой. Что я буду делать там?
Альбукерке был неплохим вариантом, но там ведь живет мама. Она наверняка захочет регулярно видеться со мной, решив, что я переехал из-за нее. Гэллап, даже будь там карьерная перспектива, отделяет от Альбукерке лишь пара часов езды. Нет, мне повезло, что я от нее за три тысячи миль. В Вашингтоне им с Уолли до меня не добраться.
Я сжег целый бак бензина и вернулся назад в отель еще более измученным и потерянным, чем раньше. Ясно только одно — сбегать из Вашингтона из-за отца будет трусостью. Я не стану больше бегать от своих страхов.
Я пробыл в Харрингтоне весь уик-энд, а утром в понедельник явился на работу в обычное время. Мне надо было передать заявление на увольнение Рэнди Расселу, доверенному советнику Блока и одному из немногих моих друзей в департаменте сельского хозяйства. Заглянув в его офис, я увидел, что он оживленно разговаривает с кем-то по телефону, поэтому вернулся к своему столу, терзаясь головной болью. Прошло не меньше получаса, прежде чем Энн сказала: