Мердок повернулся и впервые посмотрел Дункану прямо в глаза. Он почему-то казался старше, его лицо стало еще морщинистей, глаза более запавшими, но его голос был тверд, как металл.
– На твоем месте я бы не беспокоился насчет письма. Я довольно разборчив в том, с кем переписывается моя дочь.
Глава 25
Ошибки быть не могло. Услышав такое оскорбление, Дункан покраснел, как будто старик ударил его.
Значит, до Мердока тоже дошел слух! Дункан постарался взять себя в руки. Помня обо всем, что старый врач сделал для него, он попытался избежать окончательного разрыва.
– Между доктором Гейслер и мной нет ничего, кроме самой искренней дружбы. Она делает все возможное, чтобы вылечить мою руку, ставя на кон всю свою репутацию.
– Она уж точно поставила на кон репутацию, – рявкнул пожилой доктор.
– Вы старый глупец, – с трудом сглотнув, выдавил из себя Дункан. – Предвзятый старый глупец!
– Может, оно и так! – прорычал Мердок. – Потому что когда-то я думал, что ты мужчина. Я думал, в тебе есть выдержка, мужество и хорошая шотландская смекалка. Вот где я был глупцом. Теперь я знаю, что ты всего лишь комнатная собачка для расфуфыренной иностранной шлюхи! Между нами все кончено.
Повернувшись к Дункану спиной, старик неуклюже взял другую книгу и свирепо уставился на нее.
В сгущающихся сумерках Дункан не мог видеть, что пальцы Мердока дрожали так сильно, что едва удерживали трепетавшую книгу. В его собственном сердце были только боль и чувство мучительной несправедливости. Что ж, теперь эта глава закончилась. Отныне он вычеркнет Страт-Линтон из своей жизни. Он развернулся и, не сказав больше ни слова, быстро зашагал по темнеющей улице.
В четверг, два дня спустя, он сдал свои последние экзамены. В тот же день – ясный, свежий день, наполненный надеждой и обещанием разгара лета, с большими пушистыми облаками, плывущими по голубому небу, – он оказался в палате Анны для предстоящей операции.
Глава 26
Шесть недель спустя, лежа в своей узкой больничной палате, Дункан с трудом повернул голову на звук шагов в коридоре. Он был так слаб, что это казалось абсурдом. Он и представить себе не мог, какие разрушительные последствия окажет операция на его организм.
Ему сказали, что он провел на операционном столе целых четыре часа. В течение нескольких дней его подташнивало от эфира. А потом начались боли, от которых он содрогался – вся левая сторона его тела превратилась в стену живого огня.
Анна прооперировала не только мышцы, кости и суставы, но и нервные сплетения, эти сложные пучки, выходящие вместе с крупными сосудами из подмышечной впадины. Никакой опиат не мог полностью снять агонию этих измученных нервов.
По ночам он часто молился: «Боже, теперь, когда я знаю, что такое боль, теперь, когда я понимаю, что такое страдание, я стану лучшим врачом, если справлюсь!»
Дверь тихо открылась, и его медсестра сказала:
– К вам посетитель, мистер Стирлинг. Она обещает, что не задержится надолго.
В следующую минуту в дверях появилась Джин.
Она принесла в душную палату сладкое дыхание гор. К резким запахам антисептиков примешался дух сосны и болотного мирта, мыла и древесного дыма. Она застенчиво вошла, в своем простом коричневом платье – на голове небрежно надетый берет, в руках свертки. В теплом взгляде ее молодых глаз были неуверенность и острая тревога.
– Джин!
– Дункан! – воскликнула она. – Ты ужасно худой!
Она подошла к нему.
– Я ужасно рад тебя видеть, Джин. Я думал, ты бросила меня навсегда.
Он протянул свободную руку – другая лежала на кровати в похожем на коробку гипсе – и крепко пожал ей пальцы.
– Я приехала в город за покупками. Я должна была тебя увидеть, несмотря на то что вы с отцом страшно поссорились.
– Как поживает твой отец? – спросил он, хотя с горечью решил, что между ним и Мердоком все кончено.
Ее глаза затуманились.
– Не слишком хорошо. Ему ведь в любую погоду приходится отправляться на вызовы, а о себе он не может позаботиться. У него бронхит в тяжелой форме. И потом, в последнее время он так расстроен из-за новой плотины, которую начали возводить на озере Лох-Линтон, с электростанцией, глиноземным заводом и всем прочим – хуже не придумаешь, дымящие трубы, которые погубят красоту долины.
Он посмотрел в ее озабоченное лицо:
– За этим планом стоит человек по имени Овертон?
Она кивнула:
– Отец уже настроил его против себя. Я… я почти напугана. – Тут она поспешно сменила тему. – Но я пришла сюда не для того, чтобы говорить об отце и его проблемах. Дункан, скажи мне, все будет хорошо?
Он снова пожал ее пальцы:
– Это я скоро узнаю. Сегодня они снимают гипс.
– О, я уверена, что все будет хорошо. Мне трудно это говорить… – Она запнулась. – Но каждую ночь я лежала без сна, думая, надеясь, что твоя рука поправится.
– По крайней мере, ты, – он не мог удержаться от замечания, – не против доктора Гейслер.
Она открыто посмотрела на него:
– Я за любого, кто делает тебе добро, Дункан.
Повисла неловкая пауза, пока Джин не выложила все, что принесла: домашнее желе и булочки, которые, как она надеялась, ему понравятся. Затем она рассказала об их старом автомобиле и о ее новом выводке цыплят, о последних новостях в Страте, о Хэмише, об охоте, которую сэр Джон Эгль планировал на двенадцатое число, о сыне сэра Джона, Алексе, который вернулся из Оксфорда, чтобы побороться с нежелательным планом электрификации. Несколько раз она спохватывалась, что утомляет его, и порывалась уйти, и каждый раз он настаивал, чтобы она осталась.
Когда наконец она встала, он сказал, опустив глаза:
– Джин, я бы все отдал, чтобы ты была моей сестрой.
– Поправляйся быстрее, – поспешно отвернувшись, прошептала она. – Это все, что имеет значение, Дункан, дорогой!
Ее визит невероятно ободрил его.
Глава 27
Ровно в три часа дня доктор Гейслер со старшей медсестрой явились к Дункану с судьбоносным визитом.
– Ну что ж! – воскликнула Анна, присаживаясь на край кровати и оглядывая его бинты. – Кажется, у тебя на щеках действительно появилось по пятнышку румянца. – Она отвела взгляд от замурованной руки и улыбнулась. – Сестра, дайте мне, пожалуйста, стамеску. – И продолжила, адресуясь к нему: – Ты нервничаешь?
И она начала осторожно раскалывать тяжелый гипс.
Дункан облизнул пересохшие губы:
– Это ты должна нервничать.
– У меня нет такой слабости, – возразила она. – Я попросила принести реостат для измерения электрической активности твоих мышц.
Когда стали отваливаться куски гипса, он почувствовал приступ слабости. После всего, что он пережил, ему было не по себе от непреложной стремительности происходящего. Он едва сдерживался, чтобы не попросить их отложить это, подождать до завтра, когда ему все-таки придется узнать нечто лучшее или худшее.
Но остатки гипса были уже удалены, и Анна принялась разбинтовывать руку. Последним быстрым движением она сняла повязку, и перед его глазами оказалась его левая рука.
Сначала он не мог полностью осознать увиденное, настолько в его памяти был запечатлен образ скукоженной и искривленной конечности. Рука не выглядела ни скукоженной, ни искривленной. Какой бы тонкой и хилой она ни была, теперь она казалась нормальной. По всей ее длине багровели глубокие шрамы от разрезов. Кожа белая с голубоватым оттенком. Вот она, его воссозданная рука. Анна сломала ее, а затем слепила заново, как художник, работающий с глиной.
– Ну как? – спросила она.
– Вижу, – неуверенно прошептал он, – что ты совершила чудо.
– Это еще предстоит выяснить, – решительно ответила она и подала сигнал, чтобы подготовили реостат.
Через мгновение медсестра подкатила к его кровати тяжелый электрический аппарат. С помощью еще одной медсестры Анна отрегулировала настройки, намочила накладки физиологическим раствором и включила ток.
Низкий гул наполнил палату. Откинувшись на подушки, Дункан ожидал воздействия электродов с еще большим страхом, чем всего остального до этого. Успех или неудача операции зависели от следующих нескольких секунд. У него перехватило дыхание, когда мышцы восстановленной руки стали одна за другой реагировать на гальваническую стимуляцию. И тогда он осознал, раз и навсегда, что больше не инвалид.
– Сейчас нам не о чем беспокоиться, – сказала Анна. – Тебе понадобятся недели массажа и электричества. Но поверь мне, – она говорила с легкой издевкой, – ты теперь как новенький.
– Я понимаю, – просто сказал он. – Я чувствую это – даже сейчас. Смотри!
Прежде чем его успели удержать, он, сделав усилие, поднял руку и взял стакан с подноса.
– Не надо! – в ужасе закричала медсестра. – Вы навредите себе!
Но Анна, внимательно наблюдавшая за происходящим, махнула ей, что, дескать, ничего страшного.
Все зачарованно наблюдали, как он поднес к губам легкий стакан с водой, отпил из него и поставил обратно на стол. С тех пор как его поразил паралич, такое движение было ему не под силу.
– Ну и ну! После этого, мистер Стирлинг, я не чувствую себя в безопасности! – отшутилась старшая медсестра, снимая собственное напряжение. – Скоро вы будете швырять в нас мебель.
Прежде чем ее подчиненная успела улыбнуться, старшая медсестра повернулась к ней:
– Пойдемте, сестра, поможете мне отвезти этот аппарат.
Глава 28
Когда они ушли, Анна и Дункан какое-то время молчали.
Наконец с самым серьезным видом он заговорил:
– Я столь многим обязан тебе. С самого начала нашего знакомства ты стала просвещать меня в музыке, изобразительном искусстве, литературе – ты дала мне гуманитарные знания, окультурила меня. Ты нашла мне работу, когда я больше всего в ней нуждался. Благодаря тебе я получил широкий, очень широкий опыт в медицине. А теперь… – его голос пресекся, – вот это.
– Ради бога, Стирлинг! Вы, шотландцы, до глупости сентиментальны. – Она резко встала и подошла к окну. – Разве я не сказала тебе, что довольна результатом? Ты попадешь в мой учебник – с десятками иллюстраций и мерзких диаграмм.