Трантер, у тарелки которого стояла масленка, размашисто всплеснул руками.
– Приношу глубокие извинения, мэм, – пробормотал он, передавая масленку.
Элисса повернула голову, посмотрела сквозь миссионера своими огромными синими глазами, потом демонстративно отвела взгляд.
Время от времени Мэри Филдинг рассеянно поглядывала на незанятый стул и теперь, поддавшись импульсу, обратилась к Рентону:
– Этот пустой стул, капитан… – Она улыбнулась и едва заметно передернула плечами. – Разве это не дурной знак – в самом начале плавания?
Капитан расправил на колене салфетку.
– Я не испытываю суеверий по поводу мебели, миледи. Это просто стул – место для одного из моих пассажиров. И если означенный пассажир решил не занимать его, я просто заключаю, что у него есть на то веские причины. И продолжаю обед.
– Вы слишком бессердечны, капитан, – флегматично заметила миссис Бэйнем. – Но вы нас интригуете. Разве мы не видели этого… э-э-э… пассажира, когда поднялись на борт? Несчастный на вид мужчина, стоявший в проходе. Ты его видела, Мэри?
Последовала крохотная пауза.
– Да, Элисса, – ответила Мэри. – Я его видела.
– Он выглядел загнанным – такой изможденный, при этом весь горел, знаете ли. В нем чувствовался восхитительный пыл, – продолжила Элисса. – Расскажите о нем побольше, капитан.
– Не хотите ли еще омлета, миссис Бэйнем? – отрывисто произнес Рентон. – Это фирменное блюдо «Ореолы». Приготовлено по моему собственному рецепту, я раздобыл его у повара-испанца в Пальме. Туда добавляется красный перчик. Или предпочтете рагу?
Элисса вежливо улыбнулась:
– Мы разговаривали об отсутствующем пассажире, так? Кто он и откуда, что собой представляет?
Еще одна пауза. Ситуация по некоторым причинам становилась неловкой. Рентон смерил Элиссу изучающим взглядом из-под кустистых бровей, потом ответил очень коротко:
– Его фамилия Лейт, мэм. Доктор Харви Лейт.
Мгновенно повисла мертвая тишина. Все прекратили есть и подняли глаза.
– Лейт! Доктор Лейт! – Элисса, похоже, задумалась. Она перевела взгляд с капитана на пустующий стул. – Просто поразительно!
Дибс издал рокочущий смешок и провозгласил:
– Право, все газеты кричали о каком-то малом по имени Лейт… Харви Лейт. И пусть меня повесят, если он также не был доктором. Ну вы знаете, тот типус, который…
Рентон смотрел прямо перед собой, его лицо, казалось, было вырезано из дерева.
Внезапно мамаша Хемингуэй захихикала:
– Жуть как смешно. А нашего дружочка, что не заявился обедать, зовут точно так же. Ну и анекдотец! Да у капитана на лбу большими буквами написано, что это он и есть. Пусть меня раскрасят в розовое, ежели не так.
Снова упала тишина, лицо Рентона оставалось неподвижным и напряженным. И все же, бросив на него быстрый взгляд, Мэри догадалась, что он взбешен.
– Чудовищный скандал, – возбужденно заявил Дибс. – Самое настоящее убийство, знаете ли.
Неожиданно Джимми Коркоран положил нож и вилку, которые держал за кончики. Его крупное, изборожденное морщинами лицо было бесстрастным, когда он мягко произнес:
– А вы соображаете, о чем толкуете, да? Вы ж такой знаток. В науке разбираетесь. Да вообще все знаете.
– Э-э-э, что? – спросил Дибс – он был туговат на одно ухо. – Что вы сказали?
– А ничего, – спокойно ответил Джимми. – Просто ничего, и все тут. Я не краснобай какой-то, но слушаю вас с той минуты, как мы вошли. И просто подумал – да вы ж, должно быть, пропасть всего знаете. Дивно, дивно, иначе и не скажешь. Вы посвятили свою жизнь учебе. Да Платон рядом с вами – дитя малое. – Он сморгнул под лучом света из иллюминатора и откусил огромный кусок от своей булочки.
– Почитайте газеты, – вскинулся Дибс, как сварливая старуха, – и поймете, что я говорю правду.
Джимми невозмутимо дожевал, потом ответил:
– Угу! Я читаю газеты, и я читаю Платона. Вот где большая разница.
На обветренных щеках Дибса проступили слабые красные пятна. Возбужденно сверкнул монокль.
– Но вы не можете отвернуться от этой истории! – воскликнул пожилой джентльмен. – Она у всех на устах. Пресса кричала об этом. Этот типус – безжалостный варвар! – Его голос оборвался на высокой ноте.
Рентон нахмурился, вскинул голову и отчеканил:
– Полагаю, обсуждение закончено. Мне не нравятся скандалы. И я не допущу их на своем корабле. Доктор Лейт из газет и отсутствующий пассажир – одно и то же лицо. И покончим с этим. Сплетни погубили жизнь не одного человека. И они погубили не один корабль. Пока мы в рейсе, я такого не позволю. Вы меня понимаете. И на этом все.
Прошла целая минута, прежде чем Роберт Трантер решился на щедрый жест поддержки. Слова выплеснулись из него фонтаном:
– Пожалуй, я на вашей стороне, капитан. В этом истинный дух человеческого братства. Есть такой вопрос: «Кто первым бросит камень?» Что ж, предполагаю, никто из нас. Мы с сестрой видели этого человека на буксире. И поверьте, он выглядел столь сокрушенным, что мне захотелось выказать ему сочувствие.
Сьюзен Трантер, которая сидела, плотно сдвинув ноги и не отрывая глаз от тарелки, при словах брата вспыхнула. Харви Лейт… доктор Харви Лейт! Подумать только, ведь она читала о нем и его история глубоко ее опечалила! Еще не успев с ним познакомиться, она заметила его на буксире, решила, что он похож на человека, утратившего веру, и обратила особое внимание на его глаза. В них жило страдание, в этих глазах, – как у раненого Христа. В ней волной поднималось сочувствие. О, какие муки, должно быть, перенес этот человек! Она инстинктивно встала на его сторону против бессердечного равнодушия этой миссис Бэйнем. Жалость переполняла Сьюзен, и, рожденная жалостью – ибо, конечно, то была жалость, – к ней пришла счастливая мысль: «Я могла бы ему помочь. Да, уверена, я ему помогу». Она украдкой подняла глаза.
Трапеза заканчивалась. По-видимому, никто не желал ничего добавить.
Мэри Филдинг, сказавшая так мало, сейчас, как и Сьюзен, хранила полное молчание. На ее лице снова появилось печальное и озадаченное выражение, словно она пыталась уловить нечто смутное, ускользающее от понимания. Ее взгляд оставался тревожным, когда она поднялась из-за стола и вышла вместе с Элиссой на палубу. Там на женщин набросился ветер, туго натягивая их юбки. Они постояли с минуту, покачиваясь вместе с судном и глядя в безрадостный морской простор. Земля исчезла из виду, волны катились за кормой – длинные серые валы без гребешков. Казалось, они неумолимо гонят судно вперед. Вперед – по точно установленному, предопределенному курсу. Вперед – пробуждая непонятные воспоминания. Вперед – навстречу чему? Этот вопрос привел Мэри в замешательство, на нее нахлынуло беспросветное уныние.
Ее муж, со смешливым недоверием смотревший на тягу Мэри к простоте, не хотел отпускать ее в это весьма экстравагантное путешествие. Внутренним взором она видела его лицо в тот момент, когда подошла к нему и решительно заявила: «Я должна выбраться отсюда, Майкл. Одна. На каком-нибудь маленьком корабле. Не важно куда, лишь бы там было тихо. И подальше отсюда. Я правда должна это сделать. Отпусти меня».
Почему ей хотелось уехать? Это было совершенно необъяснимо. Она была счастлива в Бакдене – по крайней мере, любила уютное тюдоровское поместье, расположенное среди холмистых дубовых парков, любила странные занятия, которым могла там предаваться: одинокие верховые прогулки по укромным полянам, купание в пруду на рассвете, когда никто не мог ее видеть, кормление под серебристыми березами пугливого, тычущегося носом в ладонь оленя. И все это наедине с собой.
И она была счастлива с Майклом. Так ли? О да, вполне счастлива. Она была привязана к Майклу. Он ей нравился, он всегда ей нравился. Именно он перечислил дюжину причин, пытаясь ее отговорить, а после со снисходительностью, которая была существенной частью его обаяния, все-таки уступил. Он испытывал удовольствие, потакая ее причудам, хотя на самом деле этого не понимал. И разумеется, проявил заботу о жене, устроил так, чтобы Элисса составила ей компанию, а Дибдин сопровождал обеих. Бедняга Дибс не имел денег, несмотря на почтенное имя, поэтому с готовностью ухватился за работу. Таким он был, Дибс, – жил за счет других, кормился приглашениями, так что его двухкомнатная квартирка на Дэвис-стрит видела своего хозяина редко. Бедняга Дибс! Один лишь внешний лоск, ничего внутри. В жизни не прочел ни единой книги, ни разу пальцем о палец не ударил. Нет, неправда. Он охотился, тоже по приглашениям, застрелил множество животных и птиц.
Мэри сочувствовала Дибсу. И все же предпочла бы поехать одна, но это, без сомнений, было совершенно невозможно.
Ох, почему так скачут ее мысли? Она пребывала в замешательстве, пыталась отмахнуться от чего-то… да, отмахнуться от этой встречи, странной утренней встречи…
Внезапно Элисса пошевелилась.
– Я замерзла, – сказала она, постукивая ногой по палубе. – Пойдем в мою каюту.
Там она включила крохотный электрический обогреватель, обернула ноги пледом и брюзгливо сообщила:
– Потребуется много-много солнца, Мэри, чтобы компенсировать все те мучения, которым ты меня подвергла. Толкотня на гнусном суденышке, без горничной, в компании всех этих жутких… о, невыносимо жутких людей. Почему, почему ты вообще захотела поехать?
– Не знаю, – неуверенно ответила Мэри. – У меня полная сумятица в голове. И почему-то меня посетила такая фантазия: надо уехать. Причудливая фантазия.
Это было правдой. Ее часто посещали причудливые фантазии: какое-то место, вдруг показавшееся навязчиво знакомым; томительный, ускользающий аромат; сладкие запахи пышного сада у подножия горного пика, увенчанного шапкой снега; сада, купающегося в ясном свете луны под шепот близкого моря. Этот сад часто являлся ей во сне, и она радостно бросалась туда, бродила там, перебирая пальцами цветы, поднимая лицо к луне и испытывая чарующее счастье, озарявшее ее, подобно потокам света. На следующее утро она становилась печальна и молчалива, избегала общества, не находила себе места, чувствуя себя выброшенной из обыденной жизни. Однажды она рассказала о своем саде Майклу. Он по-доброму рассмеялся, как обычно, со спокойной уверенностью обладателя.