Харви медленно покачал головой:
– Нет! Я не поеду.
Сьюзен не могла отвести глаз от его лица.
– Было бы хорошо, если бы вы поехали, – тихо настаивала она. – Там должно быть красиво. Они христиане, очень добрые люди. Встретили бы вас с истинным гостеприимством. Вы бы почувствовали себя как дома. Правда ведь, Роберт?
Трантер, впившись напряженным взглядом в стоявших на нижней палубе, с необычной для него неуклюжестью махнул рукой, показывая, что согласен.
– С какой стати мне туда ехать? – холодно спросил Харви. – Я не христианин, да и человек недобрый. Я бы возненавидел ваших дорогих друзей-американцев, а они, естественно, возненавидели бы меня. Само название Белла-Виста вызывает у меня отвращение. И наконец, как я уже вам говорил, возможно, я спущусь на берег, чтобы напиться.
Она посмотрела в сторону.
– Прошу вас, – прошелестела она почти неслышно. – Умоляю. Я молилась… – Она запнулась и мгновение стояла, глядя под ноги. Затем подняла глаза. – Что же, тогда пойдем, Робби, – заявила она ровным голосом. – Ехать нам долго. Найдем повозку на пристани.
Брат и сестра спустились на нижнюю палубу. Сьюзен намеренно выбрала сторону, противоположную той, где находилась Элисса.
– Слушай, Сьюзен, – по пути попытал счастья Роберт, – как думаешь, можем ли мы отложить визит до полудня?
– Нет, я совсем так не думаю, – ответила она, глядя прямо перед собой. – Нас пригласили на обед.
– Знаю. Конечно знаю, – согласился он неловко. – Но мы не обязаны провести там весь день. Думаю, второй половины дня было бы вполне достаточно.
Она остановилась и повернулась к брату, тревога снова охватила ее, но уже по другому поводу.
– Ты в третий раз за утро предлагаешь сократить визит в Белла-Висту. Ты же знаешь, как для нас важно съездить туда, Робби. Что с тобой происходит, чем еще ты хочешь здесь заняться? – выговорила она дрожащими губами.
– Да ладно тебе, Сью, – торопливо стал увещевать он сестру. – Не расстраивайся ты так. Но вообще-то… я тут подумал… кому будет хуже, если утром мы съездим на пляж Лас-Кантерас с миссис Бэйнем? Она пригласила присоединиться к их компании. Сказала, мы все можем поплавать. Тут страшно жарко. И ты обожаешь купаться. Право, в детстве ты плавала лучше всех.
Сьюзен непроизвольно ахнула.
– Так вот в чем дело! – воскликнула она. – Я могла бы догадаться. Значит, пытаешься хитростью затащить меня на пляж. Ты же ненавидишь купаться. И плавать-то как следует не умеешь. Она пригласила нас – ну конечно! Неужели ты не видишь, что она над тобой издевается? Ох, Робби, Робби, дорогой мой… Что на тебя нашло за последние несколько дней? Ты не выпускаешь эту женщину из виду. Я тебе говорю, она постоянно над тобой потешается. И все-таки ты бегаешь за ней как помешанный.
Роберт мгновенно побагровел.
– Ты все неправильно поняла, – выпалил он. – Мне нечего, совершенно нечего стыдиться.
– Она плохой человек, – сорвалось с ее дрожащих губ.
– Сьюзен!
Наступила тишина. Сьюзен пыталась справиться с эмоциями и наконец решительно и быстро отчеканила:
– Я не стану стоять в стороне и наблюдать, как над тобой издеваются. Для этого я слишком сильно тебя люблю. Мы поедем в Арукас. Поедем немедленно. И проведем там весь день.
В ответ на категоричность сестры в нем проснулось чувство собственного достоинства. Считая себя правым, испытывая горькое разочарование, он тем не менее ответил спокойно и гордо:
– Что ж, хорошо. Едем. Но скажу тебе прямо: я собираюсь поговорить с миссис Бэйнем, когда мы вернемся.
Он развернулся и зашагал по сходням, вскинув голову. Подавив вздох, Сьюзен двинулась следом, на лице ее застыло выражение тревоги и печали.
Харви не видел, как они ушли. Он сидел в своей каюте, угрюмо поедая фрукты, которые Траут принес ему на завтрак. Необыкновенно вкусные апельсины с тонкой кожурой из Тельде, плоды черимойи – свежие, только с рынка. Роскошная трапеза. Но ее омрачала горечь воспоминания о недавнем разговоре со Сьюзен. Лейт не хотел отвечать ей в таком тоне. По крайней мере, она желала ему добра, она достойный человек, прямой и честный. Злясь на себя, он встал и начал одеваться. Жизнь нанесла ему удар, и он, как оскалившийся пес, в отместку стремился нанести ответный удар с безотчетной, беспричинной жестокостью. Более того, старался ранить первым, пока ему снова не причинили боль. Это был всего лишь рефлекс измученной души, но Харви видел в нем только проявление собственной испорченности.
Он вздохнул и отвернулся от зеркала. Его лицо теперь не было бледным, кожа огрубела и приобрела коричневый оттенок, рука, которая только что держала бритву, больше не дрожала, взгляд снова стал ясным. Тело восстанавливалось быстро, но сердце заходилось в испепеляющем презрении. Он презирал самого себя.
В дверь каюты постучали, и, подняв голову, Харви замер в недоумении. Он предполагал, что остался один, что все пассажиры сошли на берег и оставили его в покое, которого он так настойчиво требовал.
– Войдите! – крикнул он.
Дверь с грохотом распахнулась, в каюту энергично влетел Джимми Коркоран, выпятив грудь, сияя радостью славного утра. Новенькая кепка сидела на его голове козырьком назад, а на шее красовался ослепительный галстук изумрудного цвета.
Харви уставился на визитера, затем медленно спросил:
– С каких это пор, постучав, ты ждешь разрешения войти?
– Подумал, а вдруг ты в дезабилье, – ответил Джимми, улыбаясь до ушей.
– И это бы тебя смутило?
– Верь моему слову, меня такое не заботит ни капельки. Но мог смутиться ты. Ты ж у нас такой нравный чертяка.
Харви отвернулся и начал уверенными движениями расчесывать волосы.
– И тебе не противна моя физиономия? – спросил он странным тоном. – Кажется, я едва ли был, ну, вежлив с тобой, с тех пор как мы отправились в это очаровательное путешествие.
– К черту вежливость! – со смаком прогремел Джимми. – Чесслово, терпеть ненавижу слишком вежливых. В жизни не любил церемоний. Мне больше по душе, когда парняга называет меня дураком в лицо и дружески хлопает по спине. Вот так. – В качестве иллюстрации шлепнув Харви по плечу тяжеленной лапой, он протиснулся к зеркалу, окинул свое отражение влюбленным взглядом, поправил чудовищный галстук, пригладил напомаженные волосы и послал себе воздушный поцелуй. А потом пропел:
Арчи, Арчи в город вернулся,
Дамы ликуют, кавалеры ревнуют.
– Я смотрю, этим утром ты от себя в восторге.
– А то! Я от себя в восторге. И почему бы нет, между нами говоря? Я единственный, кто отправил Смайлера Буржа за канаты. И ради любви сделаю это снова в следующий День святого Патрика. Не знаешь, что ли, я самый ладный мужчина из всех, родившихся в Клонтарфе. Так говаривала моя старушка-мать. Сердце льва и красота фавна, как пишет Платон. А этим утром я на таком подъеме, что мне сам папа римский не брат. – И запел снова:
Он у нас сердцеед,
Слаще всяких конфет.
И дамы, завидев его,
Так бы и съели всего.
Затем, развернувшись, заявил:
– Мы все навострились на пляж. Сегодня мы с тобой сойдем на берег.
Харви окинул его задумчивым взглядом:
– Значит, мы сойдем на берег, Джимми?
– Точно, сойдем, – подтвердил тот, подчеркнув уверенность ударом кулака о ладонь. – Двинем в бухту Кантерас. Я только что поболтал с капитаном. Пляж там – ни дать ни взять позолоченный имбирный пряник. Можно побултыхаться в море и перекусить в забегаловке. Я тебе говорю, там такой желтый песок, что ты ошалеешь от счастья.
Представив, как он ошалевает от счастья на пляже с желтым песком – то еще зрелище! – Харви едва заметно улыбнулся. Но неожиданно для самого себя сказал:
– Хорошо! Давай поедем туда, Джимми.
Изрядно пострадавшее в боях лицо Коркорана расплылось в улыбке.
– Богом клянусь, если бы ты отказался, я бы тебя на куски покромсал. После полудня мне нужно будет заняться одним важным дельцем. Частным и личным, ты понимаешь. Но на утро ты весь мой.
Они вышли из каюты под льющиеся с небес потоки солнечного света, спустились по сходням и двинулись по пропыленному молу. Коркоран шагал горделиво, скрестив руки на груди и засунув большие пальцы под мышки, грызя зубочистку, и болтал без умолку: рассуждал о правах собственности на гавань, сетовал на лень аборигенов, философствовал по поводу женщин, потом купил у сгорбленной старухи букетик фиалок для петлицы, пожертвовал понюшку табака обсиженному мухами попрошайке и наконец остановился у одноконной крытой двуколки весьма сомнительного вида.
– Ага! – провозгласил он. – Вот и талон на бесплатный суп, приятель. Лошадь не валится с ног, а у таратайки есть колеса. – Он повернулся к кучеру. – Сколько стоит доехать до Лас-Кантерас, братец?
Тот повел плечами, изображая крайнее уничижение, и выставил вперед четыре пальца с желтыми ногтями.
– Четыре английский шиллинг, сеньор.
– Четыре английских томата! Это слишком много. Я дам тебе две песеты и понюшку.
– Нет-нет, сеньор. Очень красивый повозка. Очень быстрый.
– Что ты говоришь! Да я быстрее ногами дойду.
Возничий разразился потоком испанских слов, корча жалобные, умоляющие гримасы.
– Что он там лопочет? – спросил Коркоран, почесывая в затылке. – Я плохо понимаю местную тарабарщину.
Харви спокойно ответил:
– Говорит, что хорошо тебя знает. Что ты записной пройдоха, каких поискать. Что ты никогда не вышибал Смайлера Буржа за канаты. Что Смайлер Бурж едва не убил тебя одним быстрым ударом. Еще говорит, что ты уродлив, стар и в жизни не сказал ни слова правды. И добавляет, что его жена и десяток детишек умирают и сам он умрет от разрыва сердца, если ты не заплатишь ему четыре шиллинга за поездку в этом миленьком экипаже.
Джимми так сильно сдвинул кепку назад, что козырек лег на воротник.
– Тогда дадим ему пару шиллингов, что ли, – с сомнением произнес он. – Два английских шиллинга, малец.