Харви уставился на нее, облизнул губы, наконец воскликнул:
– Как я здесь очутился?
Она не подняла взгляд, продолжая наслаждаться газетой и сигарой. Но сразу откликнулась со своим неподражаемым ехидством:
– Ага, продрал глазки, дорогое мое дитятко. Как спалось? – И перевернула газетную страницу, словно сейчас ее больше ничего не интересовало. – Надеюсь и молюсь, что спалось тебе пристойно и comodo[46]. А если нет, то будем жаловаться. Так-то вот. Будем жаловаться начальству. То есть мне.
Он поднял руку к голове, осторожно ее ощупал. Хозяйка, словно ожидала этого жеста, повернулась и широко улыбнулась гостю.
– Так-так, – с удовольствием протянула она. – Гудит башка-то? Какой-то шкуродер треснул, да? Вот стыдоба-то, вот стыдоба. И чего люди не могут вести себя вежливо и прилично, повстречав такого благовоспитанного джентльмена, как ты?
Он по-прежнему не отрывал от нее глаз.
– Как я здесь очутился?
– Тебя приволок красавчик Джимми. В шторм любой порт сгодится – ну, ты понял. Он еще и поддатый был. Испоганил мне вечернюю торговлю, кровища из него хлестала так, что залила весь ковер в гостиной. Хорошо еще ковер бордовый. Ну-ка позавтракай. – Она неожиданно махнула рукой в сторону столика. – Садись, пожуй чего-нибудь. И какого рожна я тут стараюсь – сама не пойму. Проснусь однажды, а у меня крылья отросли – вот такое у меня доброе сердце.
– Где Коркоран? – спросил Харви.
– Все у него путем. Свежий, как дождик. Внизу в постели валяется. Одно притворство! Царапина у него на руке, всего и делов. Час назад позавтракал. Сожрал фунт ветчины, боров ненасытный.
Гость вздохнул и встал. Потом, стараясь не делать резких движений, приблизился к окну и выглянул. Комната была расположена высоко, внизу простиралась тихая улица, а за ней виднелись берег, бухта, выступающий мол, на котором беспокойно блуждающий взгляд Харви мгновенно остановился.
Долгое время он не сводил глаз с того места, где вчера стояла «Ореола», потом у него вырвалось резкое восклицание. Инстинктивно вскинув голову, он посмотрел на горизонт и различил вдали крохотное пятнышко неясных очертаний – наверное, какое-то судно. Возможно, «Ореола». Или нет. Неизвестно. Он знал лишь одно: «Ореола» ушла.
Он медленно повернулся, встретился глазами с хозяйкой дома, вперившей в него хитрый и алчный взгляд.
– Почему вы им не сообщили? – тяжело бросил он. – Рентону… кому угодно. Уж это вы могли бы сделать.
Она прыснула, внезапно разразилась своим обычным буйным хохотом и шлепнула по столу рукой.
– Гляньте на него! – громко провозгласила она. – Нет, вы только на него гляньте. Старуха Хемингуэй пошутила, не понял, что ли? Ничего смешнее не видывала с тех пор, как Ной застрял на Арарате. Carajo! Уморил ты меня. – Она схватилась за бока. – Я знаю… знаю, что Рентон не стал бы ждать даже Господа всемогущего. Из этого самого окна видела, как посудина отчалила. Но еще видела, что ты устал, утеночек. Вот и дала тебе поспать. – Она скорчилась от смеха, потом, внезапно сменив тон, приглашающе загромыхала тарелками. – Давай, не куксись. Вот тебе харч. Я уже слопала свою долю, так что это все твое. Колбаски, помидоры. Жуй, что приглянется, тебе полезно.
Нахмурив лоб, он окинул хозяйку взглядом, потом, не спуская с нее глаз, подвинул стул и уселся за столик.
– Ты мой умница! – воскликнула она, придвигая к нему еду. – Благослови боже мою душу, вот ты прям так вежливо со мной разговаривал там, на этой лоханке, а мне и в голову не приходило, что я отплачу тебе тем же, да еще с процентами. Carajo, нет. Ну-ка! Кофе остыл, сейчас раздобуду погорячее.
– Спасибо! Возможно, это вас удивит, но я проголодался.
Пока Харви намазывал масло на булочку, хозяйка протянула руку и дернула за шнур звонка. Через некоторое время вошла девушка-испанка в ярко-розовой нижней юбке и туфлях на высоком каблуке. Чулки отсутствовали. На щедрой юной груди лежали две блестящие, небрежно заплетенные косы. Она улыбнулась сначала мамаше, потом, нерешительно, Харви.
– Эй, Кука, принеси кофе, горячего кофе. Presto pronto.
– Si[47], сеньора.
– И не хихикай мне тут, Кука. На этом сеньоре ни шиша не заработаешь.
– Si, сеньора.
Но, выходя за дверь, Кука улыбалась, да и когда вернулась с источающим пар кофейником, по-прежнему сияла – не весельем, а скорее непобедимым добродушием. Это выражение, казалось, так прочно пристало к лицу девушки, что она при всем желании не могла бы от него избавиться.
– Милая девчушка эта Кука, – заметила мамаша Хемингуэй, когда та ушла. Налила в чашку пенящийся кофе и протянула Харви. Потом задумчиво поцокала языком. – В Пепельную среду будет пять лет, как она ко мне прибилась. Веселая, как жаворонок. И благородная на свой тихий манер. За эти пять лет раздалась в боках. Санта-Мария, видал, какая фигура? Объедение. Но глянул бы ты на нее, когда я ее взяла. Да она была тощее крысиного хвоста. Ты бы не поверил, в какой жути она росла, всеми позаброшенная. Даже причаститься не сподобилась. Да, мистер, можешь назвать меня вруньей в лицо, если я не отвела Куку к причастию в первую же неделю.
Харви молча отрезал ломтик холодной колбасы и положил на булочку.
– Ты бы не поверил, говорю тебе, – елейно, но с нажимом повторила мамаша Хемингуэй. – Я своих девочек обихаживаю будь здоров, помоги мне нечистый. У меня не воскресная школа, признаю. Но я тут всем заправляю как надо. Понял? Почтение без предпочтения. А кому не нравится, может катиться куда подальше.
Прежде Харви смутно подозревал, какого сорта заведение содержит мамаша Хемингуэй. Теперь эти подозрения в точности подтвердились. Но открытие не вызвало у него ни презрения, ни отвращения. Что-то в нем изменилось. Вместо отрицания где-то глубоко в душе, у самых ее корней, проклюнулся росток странной уступчивости. Жизнь должно принимать, а не презирать. Череда злоключений пробудила терпимость, в которой он так давно нуждался; спасительное смирение, которого он так печально был лишен прежде.
– Кофе хорош, – сказал он, глядя на хозяйку дома. – Булочки тоже. Этот завтрак почти стоил того, чтобы опоздать на корабль.
Неожиданное замечание застало ее врасплох, она выпрямилась, мгновенно ощетинившись:
– Ну-ка! Ты чего это разошелся, петушок? Остряк выискался. Нечего донимать меня насмешками.
– Никакой насмешки нет. Я благодарен вам за гостеприимство больше, чем вы, похоже, думаете.
Она с обиженным видом тряхнула серьгами:
– Нет в тебе доброты. Вот в чем твоя главная беда, мистер. Думаешь, ты такой всезнайка? Сидишь на троне, поплевываешь на нас свысока. Но тебе еще учиться и учиться. Ей-богу, не вру. Я тут стараюсь, кормлю тебя дармовым харчем по-дружески. А ты все переворачиваешь с ног на голову и плюешь мне прямо в рожу. Разуй глаза, или не можешь? Попробуй выучить что-нибудь такое, о чем не написано в книжках. – Она фыркнула, с негодованием схватила газету и снова углубилась в чтение.
Он изучающе посмотрел на нее, иронично улыбаясь:
– Возможно, я узнал больше, чем вы полагаете. И пожалуй, за последние несколько дней у меня было время немного поразмыслить.
Она бросила на него подозрительный взгляд и опять уткнулась в газету.
– Ты, поди, поразмыслил над тем, что будешь делать в Санте, петушок? Ты ж у нас умник, небось додумался?
– У вас есть какие-нибудь предложения?
Все еще недоверчиво хмыкая, она ответила:
– Оставайся здесь, если хочешь. Тогда увидишь, что у меня не такая черная душа, как ты себе представляешь. Ты обо всех думаешь плохо, так и есть. А если по правде, я не знала, что чертова посудина уплывет. Думала, проторчит тут до полудня. Да я час назад чуть в обморок не хлопнулась, когда увидела, как она отчаливает. Но я на тебя зла не держу. Повторяю: оставайся, если хочешь. Бери или проваливай, как сказала леди, бросая банан морскому льву.
По губам Харви блуждала тень улыбки, в его позе не было и намека на враждебность. Последовала долгая пауза. Потом хозяйка смерила гостя пристальным взглядом и внезапно постучала по газете пальцем.
– Если ты спишь и видишь, как бы поработать, почему бы тебе не попытать силы в Лагуне? Ты же врач, правильно? Во всяком случае, если верить всему тому, что нам говорят. Там наверху какая-то редкая лихорадка косит людей. Испанский докторишка унес ноги – так пишут в утренней «Gaceta». А перед ним еще один удрал. И как-то не находится mucho[48] желающих убиваться насмерть. Почему бы тебе не попробовать, мистер?
Харви перестал крошить остатки булочки. Наступила тишина.
– Да, почему бы и не попробовать? – эхом откликнулся он.
Хемингуэй впилась изучающим взглядом в его лицо, на мгновение в ее глазах-пуговицах промелькнула злоба.
– А ты не против, чтобы тебя увезли в миленьком черном ящике, – коварно заметила она. – Только не ты! Ты совсем не возражаешь.
Он едва ее слышал. Им снова завладели мысли о неотвратимости судьбы, и он обдумывал свое положение.
Он поедет. Да, он поедет. Почему это решение сразу не пришло ему в голову? Тут действовало нечто более сложное, чем стечение обстоятельств. У него возникло странное чувство, что этого момента он ждал уже очень давно.
– Тебе нужно добраться до деревни Эрмоса, – продолжила Хемингуэй. – Подняться к поместью Каса-де-лос-Сиснес. Там и началась вся эта канитель. Гнусное местечко. Народ старается лишний раз туда не забредать. Та старая бестия, что торчит в доме, наполовину выжила из ума.
«Я поеду, – подумал он снова. – Да, я должен поехать». Поддавшись порыву, повторил вслух, больше для самого себя:
– Каса-де-лос-Сиснес.
Воцарилась тишина. Мамаша Хемингуэй поморгала, на ее лоснящемся красном лице отразилось любопытство.
– А ты не робкого десятка, – сказала она вдруг. – Этого у тебя не отнимешь. – Потом торопливо исправилась: – Но, силы небесные, попадешь ты в оборот, если полезешь туда.