Блистательные годы. Гран-Канария — страница 73 из 93

– Я не голодна. Вот только пить хочется. Да, очень хочется пить.

Он оторвал от нее взгляд. Отвернувшись, сказал:

– Тогда пойдем, я раздобуду тебе молока.

Они вошли в дом. В висках у Харви стучало, и этот стук будто отдавался в голове гулким эхом, отчего мысли путались. Он направился в столовую. Там было пусто – время ужина давно миновало; судя по всему, маркиза уже поела. Нетвердой рукой он налил стакан молока. Когда вернулся, Мэри была в холле.

– Спасибо. – Она выпила молоко, глядя на Харви поверх стакана. Потом вздохнула. – Вкусно. У меня болела голова. Но сейчас, думаю, все прошло.

Он осторожно взял пустой стакан. Рука снова дрогнула, иначе он попытался бы прикоснуться к пальцам Мэри.

– Тебе нужно отдохнуть. Правда, нужно. Ты выглядишь смертельно усталой.

Она покачала головой – осторожно, словно боясь, что от этого движения вернется сокрушительная боль.

– Нет. Сейчас я не ощущаю усталости. Мне лучше. Я чувствую себя счастливой и легкой как воздух. И хочу снова пойти в сад.

Он попытался улыбнуться, но пересохшие губы не слушались.

– Уже довольно поздно, ты не находишь?

Потом он еще раз произнес ее имя, не с силах удержаться. И она повторила его отстраненным тоном, добавив:

– Восхитительно слышать, как ты называешь меня по имени. Словно это уже когда-то происходило, очень давно, в далеком-далеком прошлом. – Она порывисто сжала ладони и воскликнула: – Пойдем во двор! Там фрезии, их сотни – прохладные и прекрасные. А еще есть апельсиновая роща. Я хочу ощутить, что я действительно здесь. О, разве ты не видишь, как я счастлива и взволнованна? Это так чудесно – узнать наконец, что все это существует на самом деле, что мы здесь вместе, что мне больше не придется просыпаться в одиночестве и печали.

Ее слова, произнесенные с мечтательной серьезностью, обеспокоили Харви, ему захотелось одновременно возразить и подчиниться. Когда он заглянул в ласковую темноту ее глаз, в его сознании прозвучал сигнал тревоги. Он снова испугался. Но нежность ее губ растопила его страх, его слабое сопротивление. Он уже не мог рассуждать. Он хотел только одного: быть рядом с Мэри. И последовал за ней через тихий холл.

Она остановилась на пологих ступеньках портика, изборожденных трещинами с налетом алой плесени, и устремила взор на запад. С ее губ слетел долгий глубокий вздох, в котором, казалось, смешались грусть и восторг. Там, над лавовыми пиками, огненный шар солнца как будто лопнул и забрызгал небо необузданным багровым пламенем. Под сводом небес пылающие языки опускались вниз; бледный, но уже темнеющий полог неба был подсвечен прозрачным, зеленоватым, дрожащим сиянием. Пролетали мгновения. Мэри вздохнула.

– Когда ты вот так стоишь рядом со мной, я чувствую, как закат бьется в моем сердце.

Он не ответил, и вновь их связало молчание. Любое произнесенное им слово прозвучало бы грубо в сравнении с певучей сладостью этой тишины. Они смотрели, как день медленно тает от любви, обмирая в объятиях сумерек.

Мэри шевельнулась. Подняв на Харви беззащитные глаза, она улыбнулась и направилась к апельсиновой роще. В изобилии росшие вдоль тропинки фрезии нежно терлись о ее подол. Наклонившись, она провела пальцами по складкам этого белого покрывала, мягкого и ласкового. Ласкового, как море.

– Раньше меня все это обманывало, – пробормотала она. – Каждый раз, когда я пыталась прикоснуться к фрезиям, в руке не оказывалось ничего. Все исчезало, и становилось так холодно.

Внезапно, хлынув через все барьеры разума, возник призрачный образ. Он рос и рос, наливаясь силой. К Харви пришло прозрение – живое и яркое, безумное, но великолепное. Все его профессиональные знания воспротивились этой иллюзии. Но тщетно. Он растерялся… и стремительно полетел вниз, вниз, сквозь пространство и время.

– Об этом месте ты мне говорила? Ты уверена? – тихо спросил он.

– Да, – живо откликнулась она. – Я уверена! Вот почему я чувствую себя здесь по-настоящему дома. Все точно такое. Дом, дворик, смешное корявое дерево, апельсиновый сад. Все то же самое. И мои фрезии, мои чудесные, чудесные фрезии. – В ее голосе пела щемящая нежность. Потом, чуть слышно вздохнув, она добавила: – И ты. Знаешь, я наконец поняла. И сон, и сад – ничто без тебя. Потому что мы были здесь прежде. О, мы были здесь, соединенные чем-то более значительным, чем сны! Я знаю, что это так.

Она чуть повысила голос, словно ей отчаянно хотелось, чтобы собеседник ее понял. И вновь после ее слов, смутно, словно при воспоминании, просочившемся сквозь плотную ткань реальности, что-то перевернулось в его душе. Это было сумасшествием – безумный, расплывчатый миф. Но здесь, на вулканическом острове, воздвигшемся над гладью моря тысячелетия назад, факты были мифами, а каждый миф – всепоглощающей действительностью. Вдруг Харви осознал смысл их встречи – словно звездный луч пронзил залитый мраком мир. И это было так, будто жизнь вдруг началась заново. Он не мог объяснить, он сам не понимал полностью, что происходит. Он мог только верить…

Он шагнул ближе к Мэри и пошел бок о бок с нею. Красота неба и земли, отразившись в ее глазах, обрела еще большее величие и хлынула на него обжигающим потоком. Он любил ее. Это было невозможно отрицать. Теперь они стояли среди апельсиновых деревьев. Закат угас, стемнело, и, словно серебристое, медленно покачивающееся кадило, по небу поплыла луна, озаряя сиянием деревья. Под одним из них Мэри остановилась и подняла руку к хрупким ветвям.

– Посмотри, – прошептала она. – Разве это не прекрасно и не удивительно?

Дерево, сгибающееся под тяжестью зрелых фруктов, было усыпано цветами и бутонами, волшебно сверкающими в лунном свете. Бутоны и плоды. Невинность и зрелость. Два объединенных достоинства, которыми так загадочно обладала Мэри.

Он раздвинул листву и обхватил пальцами сияющий апельсин. Тот лег в его ладонь, прохладный и шелковистый, как грудь девственницы. Он не стал срывать его. И она не стала, лишь отломила крохотную ветку с цветком, который теперь источал аромат у ее щеки, и закрыла глаза.

Переполненный нежностью, он с трепетом взглянул на любимую. Когда она приподняла руку, под платьем обозначился тонкий контур ее груди, с такой невинностью предлагавшей ему себя, что Харви отчаянно захотелось обхватить ее ладонью, как он только что обхватил апельсин.

– Мэри, – сказал он, и вновь ее имя прозвучало в его устах так изысканно, что к глазам подступили слезы. – Я никогда не знал ничего подобного и не встречал никого, кто был бы столь же прекрасен, как ты. Я не могу понять, что творится со мной. Но знаю, что до сих пор моя жизнь была никчемной.

Долгие-долгие годы она ждала этого мгновения, и ее глаза, которые она закрыла, вдыхая аромат апельсиновых цветков, робко открылись ему навстречу. Странная пульсация, беспокоившаяся ее весь день, вернулась, и в висках отчаянно застучало. Она подумала: наверное, это от счастья.

Бурлящее в его крови желание нарастало, и лицо, больше не изможденное, озарилось безудержной радостью. Внезапно к нему пришла мысль, что он никогда еще не прикасался к Мэри. «Нет, – подумал он, – я даже не касался этих пальцев, которые могли бы прижаться, такие прохладные и мягкие, к моим губам». Его била дрожь. Он протянул руку.

Мэри чувствовала себя сейчас легче пронизанного лунным светом воздуха. Но жилка на виске билась, билась, билась, приводя ее в полное замешательство. Словно в трансе, Мэри положила апельсиновую веточку на ладонь Харви. Он неловко пристроил веточку меж ее прядей. Она попыталась улыбнуться. Внезапно ощутила, что губы занемели и пересохли. Она не могла улыбнуться в ответ на его растущую нежность, которая воспламеняла ее.

Он был близко к ней, так близко, что вдохнул раскрывшуюся сладость ее тела. Он задержал дыхание. Вместе в этом заброшенном доме, окутанные ароматной страстной ночью, одни. Все неизменно и предначертано. В ее волосах бледно сиял цветок апельсина. Ничто ни на земле, ни в небесах не могло отобрать у них любовь – любовь, которую Харви никогда не знал прежде и которая, как бы это ни было невероятно, принадлежала теперь ему.

– Ты счастлива?

– Я счастлива, – ответила она, задыхаясь. – Это все, что я знаю. Я чувствую легкость и свободу. Отстраненность от всего.

Казалось, что ее сердце раздувается, как горло певчего дрозда. Она чувствовала, что он тянется к ней. Но – какая жестокость! – собственное тело превратилось в клетку, которая жестко сковала ее нарастающий пыл.

Всей душой она тосковала по этому человеку. Оставить эту тоску неутоленной означало бы познать горечь смерти. «Я люблю его! – отчаянно подумала она. – Я наконец нашла любовь, которую так томительно ждала всю жизнь». И, чувствуя, как разум погружается во тьму, произнесла слабым голосом:

– Я пришла сюда потому, что люблю тебя. О любовь моя, ты понимаешь? На свете не существует ничего, кроме тебя. – А потом жалобно прижала ладонь ко лбу.

Харви испуганно смотрел на нее, раздираемый радостью и страхом. Бледность ее лба ослепила его. Ее глаза затуманились – внезапно сказалось утомление от внутреннего жара. Он безотчетно взял Мэри за руку, и его обожгло как огнем. Такой же горячей была ее голова в тисках боли. Все краски схлынули с его лица, губы побелели. В душе, только что певшей от счастья, нарастала паника.

– Мэри, любимая! – вскричал он. – Как пылают твои руки!

– Те непонятные ощущения, – пробормотала она почти неразборчиво, – вернулись. Но они пройдут, как проходили раньше. Какое это имеет значение, если я люблю тебя?

Она снова попыталась улыбнуться, но лицо словно превратилось в маску, дразнящую ее издалека. И не в одну, а в множество масок, скалящихся в тенях апельсиновой рощи. И невзирая на все это, Мэри с тоской жаждала раствориться в сладости поцелуя.

А потом вдруг ощутила себя побежденной и вся съежилась. В отчаянии попыталась повторить: «Я люблю тебя», но слова не шли. Скалящиеся маски начали вращаться вокруг нее все быстрее и быстрее, летя с головокружительной скоростью. Земля встала на дыбы, навалилась тьма. Теряя сознание, она упала вперед, на руки Харви.