Сняв пиджак и жилет, он принялся за работу деликатно, как истинный джентльмен, – решил «все тут не вылизывать», а просто протереть «там и сям», «сбрызнуть водой» и неспешно почистить кое-какую посуду, после того как ее использовали в прошлый раз.
Он тихо насвистывал. Ему нравилась такая работа («чесслово, нравилась!») – она воскрешала воспоминания из прежней жизни. Была в этом месте какая-то природная простота, тешившая его самолюбие. Он был доволен. Внезапно раздался тихий звук. Джимми остановил работу и поднял глаза. В дверном проеме стояла маркиза, сложив на груди руки и неподвижно уставив на пришельца птичьи глаза. Он немедленно перестал свистеть и смущенно заправил рубашку поглубже за пояс – из соображений скромности. Затем потер подбородок тыльной стороной ладони и велеречиво нарушил молчание:
– Как-то вдруг тут стало жарко, вам не кажется? Ей-богу, мне не по душе, что вы застали меня в таком виде, без воротничка, а мы даже не представлены друг другу.
Все еще стоя в дверях, она спросила:
– Где Мануэла?
– Если вы про свою служанку, то она давным-давно сбежала. В общем, так мне сказали. Ну и грязищу она тут развела. Ужасная неряха, можно подумать, у нее вместо рук оглобли. Я очень стараюсь навести порядок.
Маркиза растерянно покусала тонкие губы:
– Но я не понимаю… Вы гость! Занимаясь уборкой, вы роняете свое и мое достоинство.
– Нет, что вы! Честный труд не может никого унизить, – хвастливо заявил Джимми и целомудренно поправил подтяжки. – Правда. Даже самого что ни на есть аристократа. А насчет остального, то разве Платон не говорил, что подобает одаривать милостями тех, кто в них нуждается?
– Я не прошу о милостях, – мрачно откликнулась маркиза. – Это Исабель де Луэго раздает милости. Но вы, без сомнения, человек благородный. А ваше семейство? Говорите, вы аристократ?
– Само собой, – вкрадчиво заверил Джимми. – Со стороны отца происхожу от ирландских королей. Могу рассказать вам родословную. Во мне течет кровь Бриана Бору[63], это наверняка.
Она издала короткое восклицание и засеменила навстречу гостю.
– В таком случае приятно познакомиться. Действительно, у вас манеры кабальеро.
Хозяйка устремила на него простодушный и вместе с тем проницательный взгляд. Джимми галантно ей это позволил, но через мгновение смущенно опустил глаза, вытер ладони о брюки и заявил:
– В общем, так говаривал мой папаша. Особенно, бывало, как хлебнет лишнего. Может, есть у нас такие великие предки, может, и нет. Но ирландец – всегда джентльмен, в какой бы семье ни родился. И покажите мне человека, который вздумает с этим спорить. Уж я задам ему трепку, как Харви агенту.
– Да, вы сражались, – пробормотала она. – Ваше лицо… неприглядное, зато мужественное… изрезано шрамами, как у матадора. Оно не располагает к себе. Но чувствуется, что у вас есть сердце.
Он переступил с ноги на ногу, безуспешно потянулся за табакеркой. Потом широко улыбнулся.
– Точно, сердце есть. Огромное, как корабль. Без него я бы далеко не уплыл.
– Вы познали несчастья. Да-да-да. Это как печать на вашей прекрасной некрасивости. Вас постигло достаточно бед, чтобы разбить сильное сердце. Но не огорчайтесь. Всему всегда приходит конец. Для вас, возможно, конец уже настал.
Заподозрив насмешку в словах маркизы, Джимми бросил на нее смущенный взгляд из-под клочковатых бровей:
– Сдается мне, и вы хлебнули горя в свой черед.
Маркиза улыбнулась, отчего на ее лицо легла сеть печальных, но все же лукавых морщинок.
– Иисус-Мария, – пробормотала она. – Не произносите таких слов при Исабель де Луэго. Знайте, ее окружают бесчестные люди. Или окружали. Все утрачено. Все распалось на части. Превратитесь в мед – и вас съедят мухи. Вскормите ворон – и они выклюют вам глаза. Дон Бальтазар – единственный, кто был верен. Но и он теперь мертв.
Джимми почесал в затылке, размышляя: «Дон Бальтазар. Сдается мне, этот был самой большой вороной в стае. И знатно дурачил хозяйку». Вслух он произнес:
– У вас кусок богатой земли, мэм. Ей-богу, стыдно смотреть, до какого разорения его довели. Мужчина – хороший мужчина, заметьте, – за год навел бы тут шик-блеск, как на корабле. Никто не предлагал бросить вам спасательный круг?
– Слова во рту – что камни в праще. Многие обещали, но никто не делал. Они не работают, они крадут. Землей чуть выше владеет американо, он отвел к себе воду из ручья, хотя это запрещено. Земля не благоденствует в женских руках. Да-да-да, это тяжело для Исабель де Луэго.
– Прохвосты, – буркнул Джимми с безмерным сочувствием, – вконец вас разорили. Мерзавцы. Ей-богу, под присмотром башковитого и рукастого парня этому поместью можно было бы вернуть былую славу. Прекрасное место.
Захваченный многообещающей идеей, Коркоран открыл было рот, чтобы заверить хозяйку в благородстве своих намерений. Но она пробормотала:
– Верно, сеньор. Но вы тоже будьте осмотрительны в речах. Говорить не думая – как стрелять не целясь.
Джимми закрыл рот. Выражение ее лица озадачило его. Повисло странное молчание.
– Ах, – проворчал он, – может, я стреляю лучше, чем вы думаете.
– Без сомнения, вы перепробовали множество занятий, – продолжила маркиза невозмутимо. – Без сомнения, вы провели жизнь в путешествиях. И без сомнения, вы должны странствовать дальше.
– Да куда уж дальше! – возразил он. – Я бы отдал свою воскресную шляпу, чтобы осесть на земле. Так сказать, найти хорошую крышу над головой.
Снова наступила тишина. Джимми, затаив дыхание, ждал, поймет маркиза его намек или нет.
– Вы, конечно, еретик, – вздохнула она. – Увы, не может быть иначе.
И тогда на Коркорана снизошло вдохновение. Засунув руку в карман брюк, он торжественно извлек… нет, не книгу Платона, а нитку потертых бус. Это были четки, и он благоговейно помахал ими перед носом собеседницы.
– Видите это? – с самым благочестивым видом пробормотал он. – Пусть меня повесят, если еретик стал бы носить с собой такое. Я прошел семь морей и никогда не расставался с этой вещицей. – Коркоран не солгал: он действительно повсюду возил с собой этот талисман. Правда, молитву произносил не чаще раза в год. – Четки принадлежали моей старушке-матери, да покоится она с миром. И видит бог, они вели меня прямым путем через печали и радости.
Маркиза бросила взгляд не на качающиеся четки, а куда-то вдаль, потом едва заметно улыбнулась.
– Матерь Божия, прежде я говорила, что от всех этих людей больше треска, чем орешков, – проронила она как бы про себя. – Но быть может, я наконец нашла ядрышко.
В значении ее слов было невозможно ошибиться. Абсолютно обескураженный, Коркоран впервые за пять лет вспыхнул. У него отвисла челюсть, и даже морщинистый лоб покраснел.
Потом, по-прежнему не глядя на него, хозяйка тихо промолвила:
– Не смущайтесь, сеньор. Краска на щеках лучше, чем пятно на сердце. Я расположена к вам. Позже еще поговорим.
Не сказав больше ни слова, она повернулась и степенно вышла из кухни. А Джимми смотрел ей вслед, разинув рот, как старый карп, ожидающий, когда его покормят. Наконец он шевельнулся, и у него вырвался долгий ошеломленный вздох.
– Нет, вы видали? – воззвал он к окружающему пространству. – Вы когда-нибудь видали подобное? – Ему пришлось порыться в карманах висящего на стуле жилета, чтобы прийти в себя при помощи нюхательного табака. А когда взгляд Джимми упал за окно на роскошные земли вокруг, он снова подумал о разговоре с хозяйкой и с волнением обхватил себя руками. – Моисей и вся его мудрость, – горячо прошептал он, – если под этой ее прической засела та же мысль, что и у меня, мы тут такого наворочаем! Шикарное поместье, просто царство божие на земле. И привести тут все в порядок можно быстрее, чем колбаску сжевать. Солнце светит мощно, почва такая, что заколосится и картечь. Месяцев восемнадцать – и тут новая плантация народится. Ух, как бы я поджарил пятки этим ленивым желтым парнягам, что всю дорогу грабили бедную старуху. Подумать только, срамота-то какая, адская срамота! А кроме того, какая тут жизнь для джентльмена! «Доброе утро, дон Коркоран. Что ваша милость изволит приказать сегодня?» Да от такого и свинья на заднем дворе возгордилась бы. Ей-богу, не вру, я бы тут осел, остепенился, лишь бы хозяйка не сплоховала. – Он бережно опустил четки в карман и легонько по нему похлопал. – Матушка всегда говорила: мол, из тебя выйдет толк. И, святые угодники, на сей раз старушка не сильно ошиблась.
Преисполнившись священного рвения, он схватил тряпку и набросился на жирную кастрюлю, легкомысленно затянув следующее:
Пробью сейчас дыру в Маккенне,
А то ведь он пробьет дыру во мне.
Он все еще наводил лоск, когда, пять минут спустя, открылась дверь и вошла Сьюзен Трантер. Взглянув на ее лицо, Джимми перестал улыбаться и застыл посреди кухни. Полный радужных надежд, которые так легко поднимали ему настроение, он забыл – конечно, совершенно забыл! – о печальных обстоятельствах, что привели его сюда, и сейчас внезапно вспомнил об этом. Его лицо комично погрустнело, он огорченно пощелкал языком, браня себя за непростительную небрежность, помолчал и наконец спросил:
– Ей… ей хоть чуток полегчало… нашей леди… наверху?
Сьюзен безмолвно покачала головой. Она была бледна, глаза и губы словно окаменели. Она напоминала ожившую статую, и казалось, намеренно держалась прямо и чопорно, решительно скрывая от посторонних глаз бушующую внутри борьбу.
– Ты устала, – сказал Джимми, пододвигая ей стул. – Выглядишь измотанной. Сядь и отдохни. У меня тут есть малость бульона, подкрепись.
Она снова покачала головой:
– Схожу возьму свои вещи. И с братом надо повидаться. А после… после вернусь. – В этих нескольких, неторопливо произнесенных словах прозвучало такое острое предчувствие необратимого конца, что они тронули сентиментальное сердце Коркорана.